Синагога (ул. Станкевича, 4)
Воронежская синагога была построена в 1899-1902 гг. (по проекту воронежского архитектора, католика по вероисповеданию) на средства иудейской общины города. Еврейская община в Воронеже сложилась во второй половине XIX в., с 1860-х она имела молитвенный дом. Разрешение на строительство синагоги было получено общиной в 1901 г. благодаря инициативе раввина С. А. Айзенштейна.
В том же году на имя И. Я. Берлина, Л. В. Сирвинта и И. М. Цивьяна был приобретен земельный участок на краю Большой Дворянской улицы у наследников Гурова. Проект синагоги выполнил архитектор С. Л. Мысловский, строительные работы вел подрядчик Аверин. Первое богослужение состоялось в сентябре 1903 г.
Делами синагоги руководило правление, которое в это время возглавлял кандидат права Л. В. Сирвинт, в его состав одно время входил владелец аптеки И. У. Габрилович - отец сценариста и драматурга Е. И. Габриловича (1899-1993).
В 1909 г. при синагоге было организовано благотворительное общество.
В декабре 1918 г. община была вынуждена представить в Воронежский
губсовнархоз перечень находившихся в синагоге предметов из благородных металлов (почти все они оказались серебряными). В 1933 г. секретариат облисполкома принял решение о закрытии синагоги и предоставлении верующим молитвенного здания меньших размеров. Синагога была закрыта лишь осенью
1939 г.(по другим данным в 1937),а ее здание передано базе облтекстиля и переоборудовано под склады.Однако, по рассказам очевидцев, верующие
проникали в закрытое здание и проводили тайные религиозные собрания вплоть
до самого начала Великой Отечественной войны.
Во время войны в синагогу попала авиабомба. Интерьеры полуразрушенного
здания были сожжены фашистами, в результате сохранились только наружные стены. Но уже к осени 1944 г. нижний этаж был восстановлен для тех же складов.
До середины 90-х годов здесь располагалось предприятие оптовой торговли «Ростекстильторга».
Общинная жизнь и ремонт синагоги начались в 1998 г., после того как помещение культового здания покинул склад объединения "Ростекстиль".
Сегодня при ней действует Благотворительный центр «Хесед Нехама», Воскресная школа, Молодежный клуб, работает танцевальная студия и различные клубы.
воскресенье, 20 декабря 2009 г.
суббота, 19 декабря 2009 г.
О Валентине Распутине
"СОВЕТСКАЯ РОССИЯ" N 33-34 (12950), вторник, 13 марта 2007 г.
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ПРОРОК
В своей первой заграничной поездке я был в Вене аж в 1959 году, во время Фестиваля молодёжи и студентов. Вена - красивейший город; народ, хотя и был насторожённый, но довольно дружелюбный - дискуссии были острые.
Наш переводчик - австриец - попросил встретиться со своей мамой, которая очень хочет посмотреть на русских. Пригласил нас двоих в соседнее кафе, где были заказаны кофе и пирожные. Побеседовали, подошёл официант, предъявил счёт на четыре шиллинга, переводчик положил на стол шиллинг. Мы, хотя и не рассчитывали на этот расход, тоже положили два шиллинга. Положила на стол шиллинг и его мама. Мы переглянулись. «Понимаю вас, - сказал переводчик, - но у нас каждый расплачивается за себя». - «И мама?» - «Да, и мама тоже», - не без вызова ответил он. Мы были потрясены.
Да, не думалось, что через пятьдесят лет нас будут упорно приучать к тому, что и мама, и другие самые близкие люди не должны рассчитывать на участие, на помощь, на взаимность, а если и должны, то только за плату.
Конечно, у всех у нас на слуху недавние газовые расчёты с родной нам по вере, истории и культуре Белоруссией, с которой мы собрались строить совместное союзное государство, и вот безжалостными расчётами хотят похоронить эту идею. А здесь, в статье, ещё и о том, что упорно стремятся продавать душу народа!
Да, общество уже почти согласилось с разделением на богатых и бедных, но ведь разделение идёт на очень богатых и очень бедных, то есть нищих!
В словаре Даля слово «богатство» определялось народом так - множество, обилие, изобилие, избыток, а «бедность» - недостаток, убожество, нищета, нужда. Понимаю, что против богатства как обилия, изобилия вряд ли следует возражать, если оно честно заработано. А вот когда оно следствие фактического грабежа, то избыток, излишество - это уже порок. Когда оно состоит из нескольких замков, дворцов, трёх-пяти яхт и двух-трёх самолётов, из собственного гладиаторского футбольного клуба и т.д. и т.п., то это уже грех, и очень немалый. Пока наша власть на это никак не замахивается, но ясно, что тогда, когда в стране 30-50% людей, а то и больше пребывают в нищете и нужде, то такого рода излишество остаётся великим грехом, с которым следует бороться.
-
Ну, а литература-то наша? Продолжает ли она быть литературой совести, сочувствия к простому, маленькому человеку? Как она располагает свой вектор между богатством и бедностью, совестью и бессовестностью, справедливостью и несправедливостью? Благости и обольщения, что в литературном мире все встают на путь правды и добродетели, конечно, нет. Но есть всё-таки книги, которые позволяют спасти честь русской литературы в её светносном ряду.
Четыре года назад появилась небольшая, как всегда у Распутина, повесть «Дочь Ивана, мать Ивана». Но сколько же в ней правды, горечи, предостережения, ошеломления от неправедности богатства, от бессовестности людей, воспитанных рынком! Писатель обращался к обществу, власти, людям: остановите вторгнувшийся на русскую землю торгашеский, прикрывающийся этнической спайкой беспредел, остановите подкуп и бессовестность, взятку и коррупцию. Иначе будет беда!
Беда и произошла. «Мать Ивана» совершает самосуд: стреляет в этнического насильника её дочери, хотя, откровенно говоря, там мог быть любой безнациональный наглец и развратник. Мать идёт в тюрьму. Болит её душа, но не болит она у следователя и судьи. Не спохватываются общество и власть. А в миллиардном Китае повесть Распутина недавно была признана лучшей книгой года.
Так вот, прочти её внимательно, когда она вышла, и вздрогни, наш обыватель, администратор, милиционер, предприниматель, прочти её тогда наш соотечественник с Кавказа и из Средней Азии, уясни её урок - тогда, возможно, не было бы и Кондопоги, не было бы многих стычек и неправедностей, свидетелями которых мы стали уже за самое последнее время. Было бы больше уважения друг к другу и самоуважения граждан, стало бы больше борцов за справедливость, нравственность и законность.
Вместо того чтобы бороться с вопиющим социальным неравенством, бедностью, коррупцией, с олигархической наглостью и культурным невежеством приезжающих в Россию граждан (как, впрочем, и собственных), умело запускается кампания о русском фашизме, массовой ксенофобии.
Валентин Распутин, которому исполняется 70 лет, вообще обладает даром драматического художественного пророчества. Вспомните «Прощание с Матёрой». Это было его обращение к обществу и власти: не сгоняйте человека с его укоренённого места, не устраивайте уничтожение «неперспективных деревень» - «материзацию» - по плану академика Заславской. «Пожар» Распутина нарисовал будущую картину расхищения всего, что было в наших отечественных закромах во время перестроечного бедствия, и это обернулось всенародной трагедией.
Мне в своё время посчастливилось издавать главные произведения Валентина Григорьевича.
В 60-70-е годы минувшего века, в советское время, важным достоянием нашего литературного процесса были всесоюзные совещания молодых писателей. Это были не «фабрики звёзд» и прочие пиар-акции, которые мы наблюдаем сейчас. Это был подлинный, профессиональный и душевный отбор талантов. Каждый раз собирался большой отряд мастеров писательского дела, читали рукописи или первые книжки тех, кто дерзнул вступить на литературную стезю и решил причислить себя к писателям.
Несколько раз я был на этих совещаниях (они обычно проводились раз в четыре года). Был в числе организаторов как директор издательства «Молодая гвардия» и как руководитель одного из семинаров по исторической прозе. Участие в ведении семинарских занятий лучшие мастера старшего поколения почитали за честь. В их числе были Леонид Леонов, Георгий Марков, Сергей Михалков, Борис Можаев, Сергей Викулов, Сергей Сартаков, Анатолий Иванов, Сергей Залыгин, Виктор Астафьев, Василий Фёдоров, Иван Стаднюк, Феликс Кузнецов, Даниил Гранин, Виктор Ананьев, Александр Твардовский, Леонид Соболев.
Михаил Александрович Шолохов после очередного съезда Союза писателей, где его избрали секретарём, сказал: «Никаких должностей, а вот секретарём по работе с молодыми быть согласен». И в 1967 году пригласил к себе группу молодых. Это был впечатляющий семинар, скорее даже доверительная беседа, обмен творческим опытом. На том семинаре были Василий Белов, Владимир Фирсов, Лариса Васильева, Олжас Сулейменов, Юрий Мушкетик. Был с нами тогда и первый космонавт планеты Юрий Гагарин. Слушал, выступал, делился впечатлениями от взгляда на Землю из космоса.
Говорили обо всём. Василий Белов вёл дискуссию с самим Шолоховым о коллективизации, о различии Севера и Дона. Михаил Александрович внимательно слушал, кивал, иногда дополнял Василия, с чем-то не соглашался. В общем, для молодых это была беседа со старшим собратом, который делился всем своим накопленным опытом и сомнениями. Вот такие были они - эти наши всесоюзные и всероссийские семинары молодых.
Когда шло обсуждение на семинарах, то был это нелицеприятный, без заискивания перед молодыми разговор. Вспоминали тогда слово, сказанное М.Шолоховым: «Слесарь ошибётся - деталь запорет, доктор ошибётся - цена одна человеческая жизнь, писатель ошибётся - десятки, сотни, а то и тысячи человеческих душ загублено».
Многим советовали: подожди, поработай над словом, над сюжетом, над образом, не спеши, следуй правде жизни.
Как хочется, чтобы эта атмосфера была нынче в наших журналах, газетах, издательствах, где пекутся скороспелые очерки, повести, романы и книги! И глядишь, уже выстраиваются рядами эти «скороспелки» в книжных магазинах, их начинают расхваливать, навязывать. Читатель глупеет, его интеллектуальный и духовный уровень понижается, он уже и читать не хочет.
В одном из последних опросов 37% респондентов сказали, что они книг не читали, не читают и читать не будут. Вот так! И это в некогда самой читающей стране мира. Честно говоря, это иногда и успокаивает. Слава богу, не прочитают они Владимира Сорокина, не прочитают вампирных серий наших дам-романописиц, не заглотнут почти уже смертельных доз цинизма, порнографии и пошлости, чем сдабриваются лауреатские книги «букероносцев».
Могу сказать, что книги писателей, вышедших из тех семинаров, - это книги чистоты, нравственности, любви к людям, любви к своему народу, боли, страданий, но и гордости за её историю.
Помню, как в издательство «Молодая гвардия» буквально ворвался весь взволнованный, взъерошенный Володя Чивилихин. Он уже был мэтром для нас, хотя и близок по возрасту. Им были написаны повести «Серебряные рельсы», «Про Клаву Иванову», очерки про Кедроград, а за повесть «Ёлки-моталки» он первым, вместе с Александрой Пахмутовой, получил премию Ленинского комсомола.
- Ребята, - шумно возвестил он, - появился замечательный писатель, иркутянин Валя Распутин! Мы его открыли на Читинском зональном семинаре молодых. Вот рукопись его рассказов.
Стали читать. Всё как-то просто, жизненно, за сердце хватает. Написано без восклицаний, выпирающих нравоучений - а больно. И какая-то шукшинская тревога: «А что же это, братцы, с нами делается?»
-
60-е годы закончились. Казалось, вот-вот сдвинется страна, начнётся очищающий реку ледоход. По привычке русского общества многие обращали свой взор к литературе: что скажет она, что ощущает, что предчувствует? Поле её было вспахано. Лучшей, самой сокровенной и великой книгой века оставался «Тихий Дон» Михаила Шолохова. В «Русском лесе» Леонида Леонова искали ответ о загадочной русской душе. Фронтовая литература поведала миру о советском воине, боях, героизме и гибели солдат, о Победе. Имена А.Твардовского, К.Симонова, Ю.Бондарева, М.Алексеева, С.Орлова, И.Стаднюка и других знала вся страна. Творили А.Ахматова, А.Прокофьев, М.Шагинян, А.Югов, С.Сергеев-Ценский, Б.Пастернак, А.Солженицын.
Но известный профессор, литературовед Александр Иванович Овчаренко, чьи лекции о проблемах отечественной литературы слушали не только в Москве, но и в Вашингтоне, Бостоне, Берлине и Париже, считал, что с появлением книг Валентина Распутина, Василия Белова, Фёдора Абрамова, Виктора Астафьева, Владимира Солоухина, Евгения Носова, Василия Шукшина и других «деревенщиков» начинался новый этап в художественной прозе России. Список этот можно продолжить, и он знаменателен тем, что снова, как и в золотом ряду русской литературы XIX века, при блестящей художественной и стилевой оснащённости на первое место в произведениях вышли вопросы нравственности, совести, любви к ближнему.
«Деревенщики» (так закодировали, замаскировали тот духовный поток) заслуженно стали достойными наследниками великой русской литературы. И хотя негоже литературе определять призовые места, но мы не ошибемся, если будем считать, что первым в современном писательском ряду стоит Валентин Распутин, или в любом случае одним из самых первых! Да что мы, соратники и друзья, - недавний массовый опрос, проведённый газетой «Российский литератор», ещё раз подтвердил, что таковым его считают тысячи и миллионы читателей. Первым не по тиражам, не по газетно-телевизионному шуму, не по скандалам вокруг его имени и его произведений. Он стоит там потому, что перед ним как ни перед кем другим открылась душа русского человека.
Можно с твёрдой уверенностью сказать, что если первую половину XX века исторический и социальный разлом России глубже всех художественно осмыслил и отразил в «Тихом Доне» и других своих произведениях Михаил Шолохов, то творчество Валентина Распутина явило миру самые глубинные процессы, происходящие в стране, обществе, в душах наших людей во второй половине столетия и на переломе веков.
Нет сомнения, что сейчас он наиболее интуитивно точный, психологически убедительный, художественно и стилистически совершенный писатель у нас в Отечестве.
-
Да, первая повесть «Деньги для Марии» увидела свет в 1967 году. Всё вроде бы просто, как всегда у Распутина. Растрата или «недостача» в магазине у Марии, ставшей по просьбе односельчан продавщицей. Деньги по тем временам немыслимые - тысяча рублей. А значит, суд и тюрьма. А ведь трое детей, муж - степенный Кузьма. Пропадёт она - им беда. Ревизор проявил милость: внесите через пять дней деньги - в суд не передам. Надо собрать деньги для Марии. А где, у кого взять, у кого одолжить? Денег в семье нет. Нет их и у односельчан. Пять дней отведено судьбой для спасения Марии. «Деньги для Марии» - о деньгах? Да, наверное. В те нерыночные годы деньги проявляют одну из своих сущностей: с ними не хотят расставаться, хотя многие и не обожествляли их тогда. Дед Гордей вообще считает, что надо надеяться на себя, а не на деньги, всё пытаться самому сделать, на свои труды жить. Он возмущён, что нынче «работают за деньги и живут за деньги. Везде выгоду ищут - не стыд ли это?» Кузьма же, например, считал, что есть они, деньги, - хорошо, нет - ну и ладно. Деньги - «заплатки», закрывающие, закатывающие приходящие нужды: их и не копили, потому что лишних почти и не было. Банкиров, процентщиков, скопидомов в деревне нет. Едущий в вагоне с Кузьмой «крепко» зарабатывающий парень-попутчик тоже не скопидом, ибо сорит деньгами направо и налево, наивно считая, что если на деньги не обращаешь внимания, они тебя больше любят.
Но вот ведь не о деньгах повесть! О совести. О человеческом участии в горе. И о помощи. О человеческом в Человеке. И как-то из той сорокалетней дали повесть становится сегодняшней, стучащей в наши души, просящей сочувствия в беде. Да и не в беде только. «Когда у нас раньше бывало, чтоб деревенские друг дружке за деньги помогали?» - с недоумением вопрошает дед Гордей.
И вот это испытание души в повести проходит на глазах у читателя, то укрепляя его веру в человека, то ослабляя. Ах, как хочется, чтобы успешно завершился этот последний, пятый день для Кузьмы! Чтобы откликнулся брат! Чтобы нашлись ещё где-то в деревне деньги для Марии, а значит, для всех нас совершилось то справедливое чудо, которого ждёт и в которое верит человек всю жизнь. Возможно, здесь, в этой первой повести, Распутин ближе всего к Достоевскому, когда каждая новая сцена, каждый новый герой привносит в повествование новый психологический, нравственный, сюжетный поворот, уводит в глубину.
Дальше, уже в следующих повестях и рассказах, можно говорить о выкристаллизовавшемся стиле Распутина, о его внимании к памяти, к традиции, к совестливому, нередко даже стыдливому герою, к его негромкому, но твёрдому обличению черствости, пренебрежению простым человеком, его заботами и нуждами. Распутин стремится к ясности, что ныне совсем нелегко. Высота его мысли и чувства не заслонена витиеватостью слова, не завалена местными речениями (хотя везде вы чувствуете местный сибирский говор). Распутин не усложняет, искусственно не завязывает жизнь, он пытается развязать её узлы, вывести своего героя из жизненного лабиринта. Обожавший и глубоко уважавший его гениальный композитор Георгий Васильевич Свиридов тоже требовал простоты в творчестве. Он писал: «Русское искусство должно быть простым, потому что оно христианское искусство. Христос ведь прост. Никакой двойственности. А вот Иуда - сложная натура. Сложная, потому что он предатель. Христос не сложный, но недостижима эта простота для нас. Как мне кажется, Валентин Распутин и стремится к этой христианской ясности».
-
В 70-е годы в стране развернулась битва с преобразователями природы, своего рода бездумными реформаторами. Занимая видные посты в государстве, науке, они хотели быстро создать мощные источники энергии, построить гигантские целлюлозно-промышленные предприятия, оросить хлопковые поля Средней Азии сибирскими реками и тем самым получить моментальный экономический эффект. Однако их проекты были скороспелы, непродуманны, необоснованны, не сопряжены с человеком, с народом. Ярко, плакатно и велеречиво объясняя пользу от этих замыслов, они как следует не задумывались об их последствиях, о судьбах людей, о насилии над природой. В 20-е годы такого рода люди хотели зажечь пожар «мировой революции» и тем самым сжечь этот мир. В 70-е они уже занимались разрушительной мелиорацией, уничтожали «неперспективные» деревни, они же построили Чернобыльскую АЭС, воздвигали Байкальский целлюлозный комбинат, разрабатывали проект поворота Оби, Иртыша, Енисея в пустыни Средней Азии. Для этого должна была быть затоплена Западно-Сибирская низменность. Подобных планов громадьё уже обернулось исчезновением города Мологи и сотен поселений (кстати, и деревни моего отца) на дне Рыбинского водохранилища, обернулось впоследствии и Чернобыльской катастрофой.
В 70-е годы наиболее смелые и мужественные граждане Отечества, писатели и учёные, среди которых был и Валентин Распутин, выступили против такого экологического беспредела. Их обвинили в ретроградстве, консерватизме, отсталости, в борьбе против прогресса (ах, как заманчиво это слово). Однако писатели были непреклонны. Они вместе с учёными, другими ответственными деятелями культуры подписывали письма и воззвания, обращённые к власти и общественности, выступали на конференциях, в печати. Удалось приостановить затопление Западно-Сибирской низменности (будущей нефтяной сокровищницы России), не потекли вспять сибирские реки, стали строиться очистные сооружения у Байкала.
Но нужно было, кроме выступлений, речей публицистических, глубинно и художественно показать катастрофичность этого «глобального», «планетарного» подхода к человеку, к его дому, к его поселению, к памяти, к его малой Родине, к природе. И в конечном итоге - ко всему народу, к Отечеству.
Валентин Григорьевич выносил, выстрадал этот замысел. На свет появилась повесть, а по сути, по глубине проникновения в душу человеческую, по всеобщности драмы погружения в стихию времени устоявшегося мира - роман. «Прощание с Матёрой» - этакий град Китеж, уносящий с собой целый мир. Да, уходит под воду деревня Матёра, а с ней уходит прошлое, уходят кресты на могилах предков, уходит память, уходит таинственный домовой - хозяин острова, а с ними обрывается нить, связующая предков и потомков. «Ежли мы кинули, нас с тобой не задумаются кинут, - говорит о покинутых на Матёре могилах сыну Дарья. - Да как же без родных-то могилок?!» Не страшно? Страшно. Остановись, подумай, человек, не рушь бездумно, не увлекайся миражами, не разрушай фундамент, на котором стоит мир. Помни прошлое. Помни предков.
...Много шуму и разговоров вызвала в своё время повесть «Живи и помни». Политруки из Главного политического управления Армии и Флота обрушились на неё как на вводящую в художественную жизнь, в литературу якобы не осужденного дезертира. Как часто бывало, не вчитались, не вдумались они в книгу, в её содержание, дух. Не почувствовали, сколь трепетно и сочувственно написал писатель о тех, кто, проводив на фронт своих сыновей и мужей, стал тягловой силой войны, основой тыловой военной державы, о том, как тяжка война и какой невероятной ценой далась она народу. Председатель колхоза Максим Вологжин, фронтовик, до срока вернувшийся с войны по ранению, выразил это в своих простых, но возвышенных словах в День Победы: «Люди... Много у нас потерь там, где прошла война, земля поднялась от могил, земли стало больше, а рук меньше... Нам ни за что бы там не выдержать без вас, кто остался здесь... И мы там воевали, и вы здесь помогали... Не было ещё такой войны, а стало быть, не было такой победы». Да, такой войны ещё не было. Но и опять не об этом, или не столько об этом повесть. Она - о драме войны, об отступничестве, о попытке спасти, приголубить, обогреть родного, оступившегося человека, о неизбежности кары, о совести, о душе.
-
Каждое произведение Распутина в 70-е и 80-е годы, как и сейчас, - событие. С середины 80-х в стране развернулись непонятные для многих события. Все ждали, жаждали перемен в застоявшейся системе. Многое требовало изменений, замены, отмены. Перемены наступали. Но не те, которых ждало большинство людей! Было много слов, суеты, но куда-то пропадали гигантские заводы, исчезали пароходы, и то, что было общенародным, вдруг становилось собственностью отдельных лиц. Назревали какие-то бедственные изменения. «Что это? Чего ждать?» - спрашивали люди. А ведь перед этими «реформами» и появился в 1985 году «Пожар» Распутина. Вначале многим показалось: бытовая повесть, заурядная, про пожар, в котором сгорело на складах многое из того, что не досталось людям. А с последующими годами, через дым и копоть времени, вырисовались очертания державной катастрофы, того пожара, который охватил страну. Писатель тогда, в 1985 году, ощутил, что «просто край открылся, край дальше некуда. Ещё вчера что-то оставалось наперёд, сегодня кончилось».
Но становилось ещё хуже. «Пожар» показал, что в закромах многое пряталось и не доходило до народа. Он показал, что тот, кто больше радел о всеобщем имуществе, защищал, сберегал наследие народа, - был зачастую немой, что при спасении добра некоторые пытаются прихватить его себе, перебросить через личный забор, что безразличные к людям злые криминальные «архаровцы» - будущие олигархи - стали силой. Пожар предупреждал людей словами одного из героев: «Против чужого врага стояли и выстоим. Свой враг, как и свой вор, пострашнее».
Но, к сожалению, правда писателя не всегда явна для людей. И это тяжело для него. Но Распутин не отчаялся, не впал в уныние, которое Богу противно, не перестал писать, не замкнулся. Он продолжал и продолжает писать. Правда, последнее время чаще рассказы. Но и опять каждый из них - это событие, это своего рода литературное явление, требующее внимательного, чуткого, сердечного чтения. Один из последних рассказов - «Изба».
Всё опять просто и даже незамысловато в этом рассказе. Сселяют с одной низменной стороны Ангары деревни, хутора в одно большое поселение на другой возвышенный берег реки. Спасают от затопления. Кто-то сразу уезжает в «райён», кто-то ещё дальше - в город, в область. А кто-то, сохранивший силы, молодость, семью, восстанавливает или возводит новые дома - там, на возвышенном берегу. А как одиноким? Женщинам? Старым? Помню, как секретарь ЦК партии Михаил Васильевич Зимянин напустился на меня, когда мы напечатали «Прощание с Матёрой»: «Что же вы, против гидроэлектростанций, против электричества?» - «Нет, - пытался отвечать. - Да нет, мы за внимание к человеку, к его душе». Разговор тогда так и не завершился, к сожалению, взаимным пониманием.
И всё-таки, как же слабым, немощным, одиноким переселяться в новую жизнь?
В «Избе» Агафья и не старуха, но уже и не молодайка. Душе, естеству - нет ведь сил начинать новую стройку - муж давно погиб, дочь в далёких краях, отломалась от этой жизни. Но велика естественная, нравственная природа крестьянина, русского человека: «Умирать собираешься, а рожь сей». Агафья перевозит брёвна своей избы и начинает воздвигать, другого слова и не подберёшь, избу. Да, воздвигать. А как скажешь - строить? Но это ведь когда всё налажено, организовано, всем миром. А когда одна, без надежды на помощь, лишь на Божью волю - это воздвигать. Ибо для неё построить избу - это всё равно что Хеопсу возвести пирамиду, а Семирамиде - сады. Где нашлись силы, где заложен дух, как удалось поставить над Ангарой сие творение?
Великий Дух созидания восхищает и объединяет людей - Савелий, мужики, молодёжь и даже директор лесхоза. Мальчишки любят смотреть, как возводится дом, чинится водопровод, - и тоже трудятся. Действительно, великим энтузиазмом строителей можно возвести БАМ, Магнитку, Транссиб - и он помог воздвигнуть то, что стало Державой. Стройка - это жизнь. Строительство - начало оживления.
Агафья строит - возводит. Деталь за деталью. Что, зачем? Строит и живёт ещё долго после возведения. Век позволил. А ведь умирала в неверии в начале строительства. «Споткнулась о кровать». Надо строить! Строить! Необязательно только с пользой, необязательно с прибылью. Притом, конечно, хорошо бы не бредовые замыслы обустраивать, вавилонские башни возводить. Душа согревается!
Умерла Агафья. А изба «держала достоинство», «стояла высоконько и подобрано, призывом к созиданью, спасенью, приводила в состояние необходимой задумчивости. Вот строила не в погоне за сладкой жизнью, как дочь, не в угаре лагерного довоенного Беломорканала, хотя и там польза для кого-то, - а для себя. Для себя ли только?
«Избу» Распутина читать можно по-разному. Можно просто восхищаться его неподражаемым умением обращаться со словом. В рассказе, как на ковре, - нитка к нитке, и вот уже видны очертания человека, главной героини Агафьи, вот высвечиваются окружающие её поля, деревья, леса, Ангара.
Ещё нитка к нитке, слово к слову - и человек открыл глаза, подставил себя ветру, развернулся в движении, и он уже перед вами, необычен, запоминается, он уже в памяти навсегда.
Но если почитать, вдумываясь в события, прислушиваясь к шуму и скрежету времени, то, вглядевшись в этих усталых и непрерывно поднимающих тяжести людей, вдруг ощущаешь, как устал мир, как устал русский мир нести на своих плечах тяжесть планеты Земля. И как-то не хватает совести читать этот рассказ для наслаждения, для удовлетворения своих эстетических потребностей, для создания настроения элегического. И подтянешь к себе книгу поближе, перевернёшь страницу назад, задумаешься и ощутишь великую суету времени, которая преобразовалась в тоску, грусть и беду. Понимаешь ещё, что каждый гвоздик устал физически. Но растёт вопреки времени изба, не уходит со сцены жизни Агафья (почти вечная) - не старуха, но и не молодица. Раньше русская женщина останавливала коня на скаку, шагала в горящую избу, а ныне, вопреки окаянной логике сегодняшней жизни, вопреки физической своей немощи, строит Избу. Строит, строит, строит. И всё надёжно, всё просто. Всё уже почти былина.
Но в памяти встают опустелые цехи заводов, сгоревшие казармы, заброшенная целина, превращённые в склады птицекомплексы, заржавевшие подлодки. Для чего строили? Но тут же и не соглашаюсь. Ведь оживёт завод, заколосится пашня, вспомнят Микулу Селяниновича, Мамонтова, транссибовцев, Стаханова, Валю Гаганову, бамовцев! Ведь работали они не за страх, а за совесть и за надежду жить хорошо, для потомков. А непутевость-то она у нас, у русских, бывает. Надо её изживать, конечно. Но избу строить, строить, за нас никто её не построит...
-
Так вот, заканчивая, возвратимся к душе русского человека, о которой мы начали говорить в начале, и к тому, что она открылась Валентину Распутину, трепетная, отзывчивая, порывистая. Жёсткий XX век испытал её во всех видах пыток, мук и надежд. И она мешала победе вселенского зла, останавливала торгаша и менялу, который, позабыв уроки Христа, снова нагло расположился в человеческом храме.
Только что вышел с любовью изданный однотомник Валентина Григорьевича «Сибирь, Сибирь», в котором собрано в одну сокровищницу его Слово об этом спасительном для России континенте, о его просторах, реках, озёрах, сёлах, людях. Ныне на этот континент покушаются многие мировые силы. Вот недавно геополитики от демократов США решили, что пора передавать его «необжитые», как они считают, территории под мировой контроль, посылать туда голубые каски ООН, чтобы сберечь сибирские ресурсы (ясно, что для себя). Но самосознание сибиряков не разрушается. Распутин считает - «остывает желание рвать».
«Устоялась бы только в справедливости и верности себе сама Россия, - пишет он, - отказалась бы, наконец, от чужести, уняла бы саморазрушительные порывы. Кому в таком случае и зачем от добра искать добра? ...Порядка бы ей, порядка. Хозяина ей, заступника, умного строителя, доброго врачевателя! С лихвой натерпелась она от дураков и расхитителей... и стоит неумолчно над Сибирью: «Дайте мне хозяина».
Порушив великую державу, князь тьмы не успокоился. Один из идеологов этого погрома почувствовал, что силы народа не иссякли, и предложил всей мефистофельщине мира обрушиться на главную для них сегодня опасность - Русскую православную церковь. С полным основанием он мог бы присоединить сюда русскую душу, которая ниспослана нашему народу свыше.
Да, она не восседает на царских и президентских креслах, не стоит сторожем у банковских сейфов, не веселится в сверкающих кабаре и казино. Но она высвечивается в жертвенном стоянии тружениц исчезающей Матёры, в их бесстрашном порыве сберечь человеческое гнездовище, в покинувшей жизнь Настёне и не заработавшей мучениями счастье, в том иррациональном, созидательском порыве строящей избу Агафьи. У всех незаметных, негромких героинь Распутина душа беспокойна и совестлива, их тревожит, что совесть «истончается» в людях. Оттого-то книги писателя не успокоительное чтение, а скорее место для размышления и суда над собой, над душой своей.
Валентин Григорьевич Распутин и есть «сбережитель», «сохранитель» и спаситель души. Ибо, увидев её усталую, замёрзшую под холодными порывами ветра, пытаясь её спасти, он брал её в свои руки, дышал на неё, отогревал, радовался её оживлению и выпускал к нам, в мир, на волю как благовещенскую птаху. И вдруг оказалось, что стыдливые, безропотные и чистые старухи, все эти Анны, Дарьи, Насти, Алёны стали на пути зла.
Они не Гераклы и не Ильи Муромцы, но сила их духовного стояния отодвинула апокалипсис мира. Патриарх сказал как-то: «Белые платочки бабушек спасли православную церковь от уничтожения». Старухи Валентина Распутина, наши матери, женщины России спасли совесть народа, отогрели его душу, вдохнули силы.
И с ними, с другими героями повестей и рассказов Валентина Григорьевича мы вошли в XXI век. У нас есть Вера, Душа, Совесть. И значит, вечна Россия, значит, вечен её народ, значит, не покинута она Богом!
На снимках: кадры из фильма «Прощание». Фильм создан по мотивам «Прощания с Матёрой» Валентина Распутина. Фильм о деревенской Атлантиде, задуманный и начатый Ларисой Шепитько, после её трагической гибели завершил муж, кинорежиссёр Элем Климов. Он же изменил название: «Прощание с Матёрой» стало просто «Прощанием». Главную героиню фильма, старуху Дарью, сыграла знаменитая белорусская актриса Стефания Станюта.
Валерий ГАНИЧЕВ, председатель Союза писателей России
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ПРОРОК
В своей первой заграничной поездке я был в Вене аж в 1959 году, во время Фестиваля молодёжи и студентов. Вена - красивейший город; народ, хотя и был насторожённый, но довольно дружелюбный - дискуссии были острые.
Наш переводчик - австриец - попросил встретиться со своей мамой, которая очень хочет посмотреть на русских. Пригласил нас двоих в соседнее кафе, где были заказаны кофе и пирожные. Побеседовали, подошёл официант, предъявил счёт на четыре шиллинга, переводчик положил на стол шиллинг. Мы, хотя и не рассчитывали на этот расход, тоже положили два шиллинга. Положила на стол шиллинг и его мама. Мы переглянулись. «Понимаю вас, - сказал переводчик, - но у нас каждый расплачивается за себя». - «И мама?» - «Да, и мама тоже», - не без вызова ответил он. Мы были потрясены.
Да, не думалось, что через пятьдесят лет нас будут упорно приучать к тому, что и мама, и другие самые близкие люди не должны рассчитывать на участие, на помощь, на взаимность, а если и должны, то только за плату.
Конечно, у всех у нас на слуху недавние газовые расчёты с родной нам по вере, истории и культуре Белоруссией, с которой мы собрались строить совместное союзное государство, и вот безжалостными расчётами хотят похоронить эту идею. А здесь, в статье, ещё и о том, что упорно стремятся продавать душу народа!
Да, общество уже почти согласилось с разделением на богатых и бедных, но ведь разделение идёт на очень богатых и очень бедных, то есть нищих!
В словаре Даля слово «богатство» определялось народом так - множество, обилие, изобилие, избыток, а «бедность» - недостаток, убожество, нищета, нужда. Понимаю, что против богатства как обилия, изобилия вряд ли следует возражать, если оно честно заработано. А вот когда оно следствие фактического грабежа, то избыток, излишество - это уже порок. Когда оно состоит из нескольких замков, дворцов, трёх-пяти яхт и двух-трёх самолётов, из собственного гладиаторского футбольного клуба и т.д. и т.п., то это уже грех, и очень немалый. Пока наша власть на это никак не замахивается, но ясно, что тогда, когда в стране 30-50% людей, а то и больше пребывают в нищете и нужде, то такого рода излишество остаётся великим грехом, с которым следует бороться.
-
Ну, а литература-то наша? Продолжает ли она быть литературой совести, сочувствия к простому, маленькому человеку? Как она располагает свой вектор между богатством и бедностью, совестью и бессовестностью, справедливостью и несправедливостью? Благости и обольщения, что в литературном мире все встают на путь правды и добродетели, конечно, нет. Но есть всё-таки книги, которые позволяют спасти честь русской литературы в её светносном ряду.
Четыре года назад появилась небольшая, как всегда у Распутина, повесть «Дочь Ивана, мать Ивана». Но сколько же в ней правды, горечи, предостережения, ошеломления от неправедности богатства, от бессовестности людей, воспитанных рынком! Писатель обращался к обществу, власти, людям: остановите вторгнувшийся на русскую землю торгашеский, прикрывающийся этнической спайкой беспредел, остановите подкуп и бессовестность, взятку и коррупцию. Иначе будет беда!
Беда и произошла. «Мать Ивана» совершает самосуд: стреляет в этнического насильника её дочери, хотя, откровенно говоря, там мог быть любой безнациональный наглец и развратник. Мать идёт в тюрьму. Болит её душа, но не болит она у следователя и судьи. Не спохватываются общество и власть. А в миллиардном Китае повесть Распутина недавно была признана лучшей книгой года.
Так вот, прочти её внимательно, когда она вышла, и вздрогни, наш обыватель, администратор, милиционер, предприниматель, прочти её тогда наш соотечественник с Кавказа и из Средней Азии, уясни её урок - тогда, возможно, не было бы и Кондопоги, не было бы многих стычек и неправедностей, свидетелями которых мы стали уже за самое последнее время. Было бы больше уважения друг к другу и самоуважения граждан, стало бы больше борцов за справедливость, нравственность и законность.
Вместо того чтобы бороться с вопиющим социальным неравенством, бедностью, коррупцией, с олигархической наглостью и культурным невежеством приезжающих в Россию граждан (как, впрочем, и собственных), умело запускается кампания о русском фашизме, массовой ксенофобии.
Валентин Распутин, которому исполняется 70 лет, вообще обладает даром драматического художественного пророчества. Вспомните «Прощание с Матёрой». Это было его обращение к обществу и власти: не сгоняйте человека с его укоренённого места, не устраивайте уничтожение «неперспективных деревень» - «материзацию» - по плану академика Заславской. «Пожар» Распутина нарисовал будущую картину расхищения всего, что было в наших отечественных закромах во время перестроечного бедствия, и это обернулось всенародной трагедией.
Мне в своё время посчастливилось издавать главные произведения Валентина Григорьевича.
В 60-70-е годы минувшего века, в советское время, важным достоянием нашего литературного процесса были всесоюзные совещания молодых писателей. Это были не «фабрики звёзд» и прочие пиар-акции, которые мы наблюдаем сейчас. Это был подлинный, профессиональный и душевный отбор талантов. Каждый раз собирался большой отряд мастеров писательского дела, читали рукописи или первые книжки тех, кто дерзнул вступить на литературную стезю и решил причислить себя к писателям.
Несколько раз я был на этих совещаниях (они обычно проводились раз в четыре года). Был в числе организаторов как директор издательства «Молодая гвардия» и как руководитель одного из семинаров по исторической прозе. Участие в ведении семинарских занятий лучшие мастера старшего поколения почитали за честь. В их числе были Леонид Леонов, Георгий Марков, Сергей Михалков, Борис Можаев, Сергей Викулов, Сергей Сартаков, Анатолий Иванов, Сергей Залыгин, Виктор Астафьев, Василий Фёдоров, Иван Стаднюк, Феликс Кузнецов, Даниил Гранин, Виктор Ананьев, Александр Твардовский, Леонид Соболев.
Михаил Александрович Шолохов после очередного съезда Союза писателей, где его избрали секретарём, сказал: «Никаких должностей, а вот секретарём по работе с молодыми быть согласен». И в 1967 году пригласил к себе группу молодых. Это был впечатляющий семинар, скорее даже доверительная беседа, обмен творческим опытом. На том семинаре были Василий Белов, Владимир Фирсов, Лариса Васильева, Олжас Сулейменов, Юрий Мушкетик. Был с нами тогда и первый космонавт планеты Юрий Гагарин. Слушал, выступал, делился впечатлениями от взгляда на Землю из космоса.
Говорили обо всём. Василий Белов вёл дискуссию с самим Шолоховым о коллективизации, о различии Севера и Дона. Михаил Александрович внимательно слушал, кивал, иногда дополнял Василия, с чем-то не соглашался. В общем, для молодых это была беседа со старшим собратом, который делился всем своим накопленным опытом и сомнениями. Вот такие были они - эти наши всесоюзные и всероссийские семинары молодых.
Когда шло обсуждение на семинарах, то был это нелицеприятный, без заискивания перед молодыми разговор. Вспоминали тогда слово, сказанное М.Шолоховым: «Слесарь ошибётся - деталь запорет, доктор ошибётся - цена одна человеческая жизнь, писатель ошибётся - десятки, сотни, а то и тысячи человеческих душ загублено».
Многим советовали: подожди, поработай над словом, над сюжетом, над образом, не спеши, следуй правде жизни.
Как хочется, чтобы эта атмосфера была нынче в наших журналах, газетах, издательствах, где пекутся скороспелые очерки, повести, романы и книги! И глядишь, уже выстраиваются рядами эти «скороспелки» в книжных магазинах, их начинают расхваливать, навязывать. Читатель глупеет, его интеллектуальный и духовный уровень понижается, он уже и читать не хочет.
В одном из последних опросов 37% респондентов сказали, что они книг не читали, не читают и читать не будут. Вот так! И это в некогда самой читающей стране мира. Честно говоря, это иногда и успокаивает. Слава богу, не прочитают они Владимира Сорокина, не прочитают вампирных серий наших дам-романописиц, не заглотнут почти уже смертельных доз цинизма, порнографии и пошлости, чем сдабриваются лауреатские книги «букероносцев».
Могу сказать, что книги писателей, вышедших из тех семинаров, - это книги чистоты, нравственности, любви к людям, любви к своему народу, боли, страданий, но и гордости за её историю.
Помню, как в издательство «Молодая гвардия» буквально ворвался весь взволнованный, взъерошенный Володя Чивилихин. Он уже был мэтром для нас, хотя и близок по возрасту. Им были написаны повести «Серебряные рельсы», «Про Клаву Иванову», очерки про Кедроград, а за повесть «Ёлки-моталки» он первым, вместе с Александрой Пахмутовой, получил премию Ленинского комсомола.
- Ребята, - шумно возвестил он, - появился замечательный писатель, иркутянин Валя Распутин! Мы его открыли на Читинском зональном семинаре молодых. Вот рукопись его рассказов.
Стали читать. Всё как-то просто, жизненно, за сердце хватает. Написано без восклицаний, выпирающих нравоучений - а больно. И какая-то шукшинская тревога: «А что же это, братцы, с нами делается?»
-
60-е годы закончились. Казалось, вот-вот сдвинется страна, начнётся очищающий реку ледоход. По привычке русского общества многие обращали свой взор к литературе: что скажет она, что ощущает, что предчувствует? Поле её было вспахано. Лучшей, самой сокровенной и великой книгой века оставался «Тихий Дон» Михаила Шолохова. В «Русском лесе» Леонида Леонова искали ответ о загадочной русской душе. Фронтовая литература поведала миру о советском воине, боях, героизме и гибели солдат, о Победе. Имена А.Твардовского, К.Симонова, Ю.Бондарева, М.Алексеева, С.Орлова, И.Стаднюка и других знала вся страна. Творили А.Ахматова, А.Прокофьев, М.Шагинян, А.Югов, С.Сергеев-Ценский, Б.Пастернак, А.Солженицын.
Но известный профессор, литературовед Александр Иванович Овчаренко, чьи лекции о проблемах отечественной литературы слушали не только в Москве, но и в Вашингтоне, Бостоне, Берлине и Париже, считал, что с появлением книг Валентина Распутина, Василия Белова, Фёдора Абрамова, Виктора Астафьева, Владимира Солоухина, Евгения Носова, Василия Шукшина и других «деревенщиков» начинался новый этап в художественной прозе России. Список этот можно продолжить, и он знаменателен тем, что снова, как и в золотом ряду русской литературы XIX века, при блестящей художественной и стилевой оснащённости на первое место в произведениях вышли вопросы нравственности, совести, любви к ближнему.
«Деревенщики» (так закодировали, замаскировали тот духовный поток) заслуженно стали достойными наследниками великой русской литературы. И хотя негоже литературе определять призовые места, но мы не ошибемся, если будем считать, что первым в современном писательском ряду стоит Валентин Распутин, или в любом случае одним из самых первых! Да что мы, соратники и друзья, - недавний массовый опрос, проведённый газетой «Российский литератор», ещё раз подтвердил, что таковым его считают тысячи и миллионы читателей. Первым не по тиражам, не по газетно-телевизионному шуму, не по скандалам вокруг его имени и его произведений. Он стоит там потому, что перед ним как ни перед кем другим открылась душа русского человека.
Можно с твёрдой уверенностью сказать, что если первую половину XX века исторический и социальный разлом России глубже всех художественно осмыслил и отразил в «Тихом Доне» и других своих произведениях Михаил Шолохов, то творчество Валентина Распутина явило миру самые глубинные процессы, происходящие в стране, обществе, в душах наших людей во второй половине столетия и на переломе веков.
Нет сомнения, что сейчас он наиболее интуитивно точный, психологически убедительный, художественно и стилистически совершенный писатель у нас в Отечестве.
-
Да, первая повесть «Деньги для Марии» увидела свет в 1967 году. Всё вроде бы просто, как всегда у Распутина. Растрата или «недостача» в магазине у Марии, ставшей по просьбе односельчан продавщицей. Деньги по тем временам немыслимые - тысяча рублей. А значит, суд и тюрьма. А ведь трое детей, муж - степенный Кузьма. Пропадёт она - им беда. Ревизор проявил милость: внесите через пять дней деньги - в суд не передам. Надо собрать деньги для Марии. А где, у кого взять, у кого одолжить? Денег в семье нет. Нет их и у односельчан. Пять дней отведено судьбой для спасения Марии. «Деньги для Марии» - о деньгах? Да, наверное. В те нерыночные годы деньги проявляют одну из своих сущностей: с ними не хотят расставаться, хотя многие и не обожествляли их тогда. Дед Гордей вообще считает, что надо надеяться на себя, а не на деньги, всё пытаться самому сделать, на свои труды жить. Он возмущён, что нынче «работают за деньги и живут за деньги. Везде выгоду ищут - не стыд ли это?» Кузьма же, например, считал, что есть они, деньги, - хорошо, нет - ну и ладно. Деньги - «заплатки», закрывающие, закатывающие приходящие нужды: их и не копили, потому что лишних почти и не было. Банкиров, процентщиков, скопидомов в деревне нет. Едущий в вагоне с Кузьмой «крепко» зарабатывающий парень-попутчик тоже не скопидом, ибо сорит деньгами направо и налево, наивно считая, что если на деньги не обращаешь внимания, они тебя больше любят.
Но вот ведь не о деньгах повесть! О совести. О человеческом участии в горе. И о помощи. О человеческом в Человеке. И как-то из той сорокалетней дали повесть становится сегодняшней, стучащей в наши души, просящей сочувствия в беде. Да и не в беде только. «Когда у нас раньше бывало, чтоб деревенские друг дружке за деньги помогали?» - с недоумением вопрошает дед Гордей.
И вот это испытание души в повести проходит на глазах у читателя, то укрепляя его веру в человека, то ослабляя. Ах, как хочется, чтобы успешно завершился этот последний, пятый день для Кузьмы! Чтобы откликнулся брат! Чтобы нашлись ещё где-то в деревне деньги для Марии, а значит, для всех нас совершилось то справедливое чудо, которого ждёт и в которое верит человек всю жизнь. Возможно, здесь, в этой первой повести, Распутин ближе всего к Достоевскому, когда каждая новая сцена, каждый новый герой привносит в повествование новый психологический, нравственный, сюжетный поворот, уводит в глубину.
Дальше, уже в следующих повестях и рассказах, можно говорить о выкристаллизовавшемся стиле Распутина, о его внимании к памяти, к традиции, к совестливому, нередко даже стыдливому герою, к его негромкому, но твёрдому обличению черствости, пренебрежению простым человеком, его заботами и нуждами. Распутин стремится к ясности, что ныне совсем нелегко. Высота его мысли и чувства не заслонена витиеватостью слова, не завалена местными речениями (хотя везде вы чувствуете местный сибирский говор). Распутин не усложняет, искусственно не завязывает жизнь, он пытается развязать её узлы, вывести своего героя из жизненного лабиринта. Обожавший и глубоко уважавший его гениальный композитор Георгий Васильевич Свиридов тоже требовал простоты в творчестве. Он писал: «Русское искусство должно быть простым, потому что оно христианское искусство. Христос ведь прост. Никакой двойственности. А вот Иуда - сложная натура. Сложная, потому что он предатель. Христос не сложный, но недостижима эта простота для нас. Как мне кажется, Валентин Распутин и стремится к этой христианской ясности».
-
В 70-е годы в стране развернулась битва с преобразователями природы, своего рода бездумными реформаторами. Занимая видные посты в государстве, науке, они хотели быстро создать мощные источники энергии, построить гигантские целлюлозно-промышленные предприятия, оросить хлопковые поля Средней Азии сибирскими реками и тем самым получить моментальный экономический эффект. Однако их проекты были скороспелы, непродуманны, необоснованны, не сопряжены с человеком, с народом. Ярко, плакатно и велеречиво объясняя пользу от этих замыслов, они как следует не задумывались об их последствиях, о судьбах людей, о насилии над природой. В 20-е годы такого рода люди хотели зажечь пожар «мировой революции» и тем самым сжечь этот мир. В 70-е они уже занимались разрушительной мелиорацией, уничтожали «неперспективные» деревни, они же построили Чернобыльскую АЭС, воздвигали Байкальский целлюлозный комбинат, разрабатывали проект поворота Оби, Иртыша, Енисея в пустыни Средней Азии. Для этого должна была быть затоплена Западно-Сибирская низменность. Подобных планов громадьё уже обернулось исчезновением города Мологи и сотен поселений (кстати, и деревни моего отца) на дне Рыбинского водохранилища, обернулось впоследствии и Чернобыльской катастрофой.
В 70-е годы наиболее смелые и мужественные граждане Отечества, писатели и учёные, среди которых был и Валентин Распутин, выступили против такого экологического беспредела. Их обвинили в ретроградстве, консерватизме, отсталости, в борьбе против прогресса (ах, как заманчиво это слово). Однако писатели были непреклонны. Они вместе с учёными, другими ответственными деятелями культуры подписывали письма и воззвания, обращённые к власти и общественности, выступали на конференциях, в печати. Удалось приостановить затопление Западно-Сибирской низменности (будущей нефтяной сокровищницы России), не потекли вспять сибирские реки, стали строиться очистные сооружения у Байкала.
Но нужно было, кроме выступлений, речей публицистических, глубинно и художественно показать катастрофичность этого «глобального», «планетарного» подхода к человеку, к его дому, к его поселению, к памяти, к его малой Родине, к природе. И в конечном итоге - ко всему народу, к Отечеству.
Валентин Григорьевич выносил, выстрадал этот замысел. На свет появилась повесть, а по сути, по глубине проникновения в душу человеческую, по всеобщности драмы погружения в стихию времени устоявшегося мира - роман. «Прощание с Матёрой» - этакий град Китеж, уносящий с собой целый мир. Да, уходит под воду деревня Матёра, а с ней уходит прошлое, уходят кресты на могилах предков, уходит память, уходит таинственный домовой - хозяин острова, а с ними обрывается нить, связующая предков и потомков. «Ежли мы кинули, нас с тобой не задумаются кинут, - говорит о покинутых на Матёре могилах сыну Дарья. - Да как же без родных-то могилок?!» Не страшно? Страшно. Остановись, подумай, человек, не рушь бездумно, не увлекайся миражами, не разрушай фундамент, на котором стоит мир. Помни прошлое. Помни предков.
...Много шуму и разговоров вызвала в своё время повесть «Живи и помни». Политруки из Главного политического управления Армии и Флота обрушились на неё как на вводящую в художественную жизнь, в литературу якобы не осужденного дезертира. Как часто бывало, не вчитались, не вдумались они в книгу, в её содержание, дух. Не почувствовали, сколь трепетно и сочувственно написал писатель о тех, кто, проводив на фронт своих сыновей и мужей, стал тягловой силой войны, основой тыловой военной державы, о том, как тяжка война и какой невероятной ценой далась она народу. Председатель колхоза Максим Вологжин, фронтовик, до срока вернувшийся с войны по ранению, выразил это в своих простых, но возвышенных словах в День Победы: «Люди... Много у нас потерь там, где прошла война, земля поднялась от могил, земли стало больше, а рук меньше... Нам ни за что бы там не выдержать без вас, кто остался здесь... И мы там воевали, и вы здесь помогали... Не было ещё такой войны, а стало быть, не было такой победы». Да, такой войны ещё не было. Но и опять не об этом, или не столько об этом повесть. Она - о драме войны, об отступничестве, о попытке спасти, приголубить, обогреть родного, оступившегося человека, о неизбежности кары, о совести, о душе.
-
Каждое произведение Распутина в 70-е и 80-е годы, как и сейчас, - событие. С середины 80-х в стране развернулись непонятные для многих события. Все ждали, жаждали перемен в застоявшейся системе. Многое требовало изменений, замены, отмены. Перемены наступали. Но не те, которых ждало большинство людей! Было много слов, суеты, но куда-то пропадали гигантские заводы, исчезали пароходы, и то, что было общенародным, вдруг становилось собственностью отдельных лиц. Назревали какие-то бедственные изменения. «Что это? Чего ждать?» - спрашивали люди. А ведь перед этими «реформами» и появился в 1985 году «Пожар» Распутина. Вначале многим показалось: бытовая повесть, заурядная, про пожар, в котором сгорело на складах многое из того, что не досталось людям. А с последующими годами, через дым и копоть времени, вырисовались очертания державной катастрофы, того пожара, который охватил страну. Писатель тогда, в 1985 году, ощутил, что «просто край открылся, край дальше некуда. Ещё вчера что-то оставалось наперёд, сегодня кончилось».
Но становилось ещё хуже. «Пожар» показал, что в закромах многое пряталось и не доходило до народа. Он показал, что тот, кто больше радел о всеобщем имуществе, защищал, сберегал наследие народа, - был зачастую немой, что при спасении добра некоторые пытаются прихватить его себе, перебросить через личный забор, что безразличные к людям злые криминальные «архаровцы» - будущие олигархи - стали силой. Пожар предупреждал людей словами одного из героев: «Против чужого врага стояли и выстоим. Свой враг, как и свой вор, пострашнее».
Но, к сожалению, правда писателя не всегда явна для людей. И это тяжело для него. Но Распутин не отчаялся, не впал в уныние, которое Богу противно, не перестал писать, не замкнулся. Он продолжал и продолжает писать. Правда, последнее время чаще рассказы. Но и опять каждый из них - это событие, это своего рода литературное явление, требующее внимательного, чуткого, сердечного чтения. Один из последних рассказов - «Изба».
Всё опять просто и даже незамысловато в этом рассказе. Сселяют с одной низменной стороны Ангары деревни, хутора в одно большое поселение на другой возвышенный берег реки. Спасают от затопления. Кто-то сразу уезжает в «райён», кто-то ещё дальше - в город, в область. А кто-то, сохранивший силы, молодость, семью, восстанавливает или возводит новые дома - там, на возвышенном берегу. А как одиноким? Женщинам? Старым? Помню, как секретарь ЦК партии Михаил Васильевич Зимянин напустился на меня, когда мы напечатали «Прощание с Матёрой»: «Что же вы, против гидроэлектростанций, против электричества?» - «Нет, - пытался отвечать. - Да нет, мы за внимание к человеку, к его душе». Разговор тогда так и не завершился, к сожалению, взаимным пониманием.
И всё-таки, как же слабым, немощным, одиноким переселяться в новую жизнь?
В «Избе» Агафья и не старуха, но уже и не молодайка. Душе, естеству - нет ведь сил начинать новую стройку - муж давно погиб, дочь в далёких краях, отломалась от этой жизни. Но велика естественная, нравственная природа крестьянина, русского человека: «Умирать собираешься, а рожь сей». Агафья перевозит брёвна своей избы и начинает воздвигать, другого слова и не подберёшь, избу. Да, воздвигать. А как скажешь - строить? Но это ведь когда всё налажено, организовано, всем миром. А когда одна, без надежды на помощь, лишь на Божью волю - это воздвигать. Ибо для неё построить избу - это всё равно что Хеопсу возвести пирамиду, а Семирамиде - сады. Где нашлись силы, где заложен дух, как удалось поставить над Ангарой сие творение?
Великий Дух созидания восхищает и объединяет людей - Савелий, мужики, молодёжь и даже директор лесхоза. Мальчишки любят смотреть, как возводится дом, чинится водопровод, - и тоже трудятся. Действительно, великим энтузиазмом строителей можно возвести БАМ, Магнитку, Транссиб - и он помог воздвигнуть то, что стало Державой. Стройка - это жизнь. Строительство - начало оживления.
Агафья строит - возводит. Деталь за деталью. Что, зачем? Строит и живёт ещё долго после возведения. Век позволил. А ведь умирала в неверии в начале строительства. «Споткнулась о кровать». Надо строить! Строить! Необязательно только с пользой, необязательно с прибылью. Притом, конечно, хорошо бы не бредовые замыслы обустраивать, вавилонские башни возводить. Душа согревается!
Умерла Агафья. А изба «держала достоинство», «стояла высоконько и подобрано, призывом к созиданью, спасенью, приводила в состояние необходимой задумчивости. Вот строила не в погоне за сладкой жизнью, как дочь, не в угаре лагерного довоенного Беломорканала, хотя и там польза для кого-то, - а для себя. Для себя ли только?
«Избу» Распутина читать можно по-разному. Можно просто восхищаться его неподражаемым умением обращаться со словом. В рассказе, как на ковре, - нитка к нитке, и вот уже видны очертания человека, главной героини Агафьи, вот высвечиваются окружающие её поля, деревья, леса, Ангара.
Ещё нитка к нитке, слово к слову - и человек открыл глаза, подставил себя ветру, развернулся в движении, и он уже перед вами, необычен, запоминается, он уже в памяти навсегда.
Но если почитать, вдумываясь в события, прислушиваясь к шуму и скрежету времени, то, вглядевшись в этих усталых и непрерывно поднимающих тяжести людей, вдруг ощущаешь, как устал мир, как устал русский мир нести на своих плечах тяжесть планеты Земля. И как-то не хватает совести читать этот рассказ для наслаждения, для удовлетворения своих эстетических потребностей, для создания настроения элегического. И подтянешь к себе книгу поближе, перевернёшь страницу назад, задумаешься и ощутишь великую суету времени, которая преобразовалась в тоску, грусть и беду. Понимаешь ещё, что каждый гвоздик устал физически. Но растёт вопреки времени изба, не уходит со сцены жизни Агафья (почти вечная) - не старуха, но и не молодица. Раньше русская женщина останавливала коня на скаку, шагала в горящую избу, а ныне, вопреки окаянной логике сегодняшней жизни, вопреки физической своей немощи, строит Избу. Строит, строит, строит. И всё надёжно, всё просто. Всё уже почти былина.
Но в памяти встают опустелые цехи заводов, сгоревшие казармы, заброшенная целина, превращённые в склады птицекомплексы, заржавевшие подлодки. Для чего строили? Но тут же и не соглашаюсь. Ведь оживёт завод, заколосится пашня, вспомнят Микулу Селяниновича, Мамонтова, транссибовцев, Стаханова, Валю Гаганову, бамовцев! Ведь работали они не за страх, а за совесть и за надежду жить хорошо, для потомков. А непутевость-то она у нас, у русских, бывает. Надо её изживать, конечно. Но избу строить, строить, за нас никто её не построит...
-
Так вот, заканчивая, возвратимся к душе русского человека, о которой мы начали говорить в начале, и к тому, что она открылась Валентину Распутину, трепетная, отзывчивая, порывистая. Жёсткий XX век испытал её во всех видах пыток, мук и надежд. И она мешала победе вселенского зла, останавливала торгаша и менялу, который, позабыв уроки Христа, снова нагло расположился в человеческом храме.
Только что вышел с любовью изданный однотомник Валентина Григорьевича «Сибирь, Сибирь», в котором собрано в одну сокровищницу его Слово об этом спасительном для России континенте, о его просторах, реках, озёрах, сёлах, людях. Ныне на этот континент покушаются многие мировые силы. Вот недавно геополитики от демократов США решили, что пора передавать его «необжитые», как они считают, территории под мировой контроль, посылать туда голубые каски ООН, чтобы сберечь сибирские ресурсы (ясно, что для себя). Но самосознание сибиряков не разрушается. Распутин считает - «остывает желание рвать».
«Устоялась бы только в справедливости и верности себе сама Россия, - пишет он, - отказалась бы, наконец, от чужести, уняла бы саморазрушительные порывы. Кому в таком случае и зачем от добра искать добра? ...Порядка бы ей, порядка. Хозяина ей, заступника, умного строителя, доброго врачевателя! С лихвой натерпелась она от дураков и расхитителей... и стоит неумолчно над Сибирью: «Дайте мне хозяина».
Порушив великую державу, князь тьмы не успокоился. Один из идеологов этого погрома почувствовал, что силы народа не иссякли, и предложил всей мефистофельщине мира обрушиться на главную для них сегодня опасность - Русскую православную церковь. С полным основанием он мог бы присоединить сюда русскую душу, которая ниспослана нашему народу свыше.
Да, она не восседает на царских и президентских креслах, не стоит сторожем у банковских сейфов, не веселится в сверкающих кабаре и казино. Но она высвечивается в жертвенном стоянии тружениц исчезающей Матёры, в их бесстрашном порыве сберечь человеческое гнездовище, в покинувшей жизнь Настёне и не заработавшей мучениями счастье, в том иррациональном, созидательском порыве строящей избу Агафьи. У всех незаметных, негромких героинь Распутина душа беспокойна и совестлива, их тревожит, что совесть «истончается» в людях. Оттого-то книги писателя не успокоительное чтение, а скорее место для размышления и суда над собой, над душой своей.
Валентин Григорьевич Распутин и есть «сбережитель», «сохранитель» и спаситель души. Ибо, увидев её усталую, замёрзшую под холодными порывами ветра, пытаясь её спасти, он брал её в свои руки, дышал на неё, отогревал, радовался её оживлению и выпускал к нам, в мир, на волю как благовещенскую птаху. И вдруг оказалось, что стыдливые, безропотные и чистые старухи, все эти Анны, Дарьи, Насти, Алёны стали на пути зла.
Они не Гераклы и не Ильи Муромцы, но сила их духовного стояния отодвинула апокалипсис мира. Патриарх сказал как-то: «Белые платочки бабушек спасли православную церковь от уничтожения». Старухи Валентина Распутина, наши матери, женщины России спасли совесть народа, отогрели его душу, вдохнули силы.
И с ними, с другими героями повестей и рассказов Валентина Григорьевича мы вошли в XXI век. У нас есть Вера, Душа, Совесть. И значит, вечна Россия, значит, вечен её народ, значит, не покинута она Богом!
На снимках: кадры из фильма «Прощание». Фильм создан по мотивам «Прощания с Матёрой» Валентина Распутина. Фильм о деревенской Атлантиде, задуманный и начатый Ларисой Шепитько, после её трагической гибели завершил муж, кинорежиссёр Элем Климов. Он же изменил название: «Прощание с Матёрой» стало просто «Прощанием». Главную героиню фильма, старуху Дарью, сыграла знаменитая белорусская актриса Стефания Станюта.
Валерий ГАНИЧЕВ, председатель Союза писателей России
Лечебная декоративная косметика - пудра
Пудра «Египетская земля». Лучшее решение задачи make up'а применение поистине удивительного
средства - «Египетская Земля» от «Bi-Kor». Оно основано на традициях макияжа древнего Египта.
Швейцарские ученые расшифровали загадочные манускрипты и восстановили рецептуру косметических
средств, в составе которых: минералы, витамины, вытяжки из целебных растений, обеспечивают уход
и защиту для кожи. Скрывая пигментные пятна и неровности, «Египетская Земля» эффективно борется
с акне и постакне, укрепляет сосуды, снимает раздражение. Необыкновенно стойкая: нанесенная
утром сохраняет свои свойства до вечера.
Пудра «Wet & Dry». Несмотря на разнообразие косметической продукции, найти лечебную декоративную
косметику не так-то просто. Одним из лучших косметических средств на сегодняшний день является
Швейцарская профессиональная декоративная косметика «Bi-Кor». Уникальность этих косметических
средств кроется в их составе: минералы, витамины, вытяжки из целебных растений, натуральные
красители обеспечивают уход и защиту даже очень чувствительной коже. Данная косметика не только
заботится о вашем здоровье, но и помогает создать безупречный, неповторимый макияж.
Подарочные наборы. В интернет-магазине Виватон при покупке пудры и другой продукции - подарок:
специальная кисть для нанесения пудры!
Подробности на сайте.
8 (985) 768-33-07
8 (985) 998-58-24 опт
www.salonvivaton.ru
salonvivaton@mail.ru
Татьяна
средства - «Египетская Земля» от «Bi-Kor». Оно основано на традициях макияжа древнего Египта.
Швейцарские ученые расшифровали загадочные манускрипты и восстановили рецептуру косметических
средств, в составе которых: минералы, витамины, вытяжки из целебных растений, обеспечивают уход
и защиту для кожи. Скрывая пигментные пятна и неровности, «Египетская Земля» эффективно борется
с акне и постакне, укрепляет сосуды, снимает раздражение. Необыкновенно стойкая: нанесенная
утром сохраняет свои свойства до вечера.
Пудра «Wet & Dry». Несмотря на разнообразие косметической продукции, найти лечебную декоративную
косметику не так-то просто. Одним из лучших косметических средств на сегодняшний день является
Швейцарская профессиональная декоративная косметика «Bi-Кor». Уникальность этих косметических
средств кроется в их составе: минералы, витамины, вытяжки из целебных растений, натуральные
красители обеспечивают уход и защиту даже очень чувствительной коже. Данная косметика не только
заботится о вашем здоровье, но и помогает создать безупречный, неповторимый макияж.
Подарочные наборы. В интернет-магазине Виватон при покупке пудры и другой продукции - подарок:
специальная кисть для нанесения пудры!
Подробности на сайте.
8 (985) 768-33-07
8 (985) 998-58-24 опт
www.salonvivaton.ru
salonvivaton@mail.ru
Татьяна
четверг, 17 декабря 2009 г.
Создан первый серийный биопринтер
Первый биологический 3D-принтер, специально
разработанный в расчёте на мелкосерийный, но всё же промышленный
выпуск, открывает новые перспективы в области имплантации и
восстановления органов и тканей. Таков результат сотрудничества
американской компании Organovo и австралийской Invetech.
http://www.membrana.ru/lenta/?9939
Ясная Поляна: там, где легко дышится - 06.09.2008
Что-то слишком уж часто в моей жизни бывает то, что описывается красивым русским фразеологизмом "то густо, то пусто". И это касается не только образа жизни, но и путешествий в том числе. То я много лет вообще никуда не могла выбраться по стране родной и передвигалась всё время только по стандартному маршруту Москва-Владимир-Москва, то, значит, вдруг захотелось попутешествовать по родине. Началось всё как раз с тех самых прогулок по Владимиру-Суздалю, о которых я уже писала. Закончился тот заезд на родину незапланированной поездкой в Ясную Поляну, оставившей массу позитивных воспоминаний.
Мой внезапный путешественнический порыв с огромным энтузиазмом был поддержан небезысвестной вам Алькой. И где-то за несколько часов задумчивого распития чая и штудирования информации, найденной в глобальной сети, сложился план раннего утреннего подъёма (аж в три утра) с целью доехать из Владимира до Москвы, чтобы в Москве сесть на экспресс с незамысловатым названием "Ясная Поляна", идущий ясно куда. Экспресс, к слову, понравился; автобус Владимир-Москва - как обычно, не очень.
Где-то в начале 12-го наконец-то прибыли на станцию "Козлова засека":
Те, кто когда-либо ездил по этому маршруту поездом, знают, что от самой станции до Ясной Поляны добираться довольно долго. Поэтому музеем организован специальный автобус, который собирает всех прибывших на экспрессе и везёт к усадьбе, а потом точно так же отвозит всех спешащих на экспресс назад как раз ко времени отправления экспресса в Москву. Не бесплатно, разумеется. Но удобно, ничего не скажешь.
Система продумана ещё и так, что всех прибывших на поезде встречает некая тётенька - представитель музея-усадьбы, долго объясняет про эти самые автобусы, а потом в добровольно-принудительном порядке приглашает всех на платную экскурсию по станции "Козлова засека" (т.е. понятно, что пока она не закончит экскурсию по станции, автобус никуда не поедет, а те, кто не хотят слушать, могут просто постоять на улице и подождать). В общем, смысл ясен. На экскурсию мы, разумеется, пошли (ну раз уж приехали-то).
Весь местный "музей" - небольшая комнатка, где собрано всё, что так или иначе было связано с железной дорогой времён Толстого:
Выгрузка на станции и спич тётеньки запомнились главным образом следующим происшествием. Где-то во время того, как тётенька толкала длинную речь про автобус, где его искать, как оплачивать и про посещение музея на станции, в толпе раздался недоумённый вопрос на английском с просьбой объяснить, что вообще тут происходит. Разумеется, вопрос был адресован ко всем сразу, потому что по лицу тётеньки было понятно, что от неё ждать ответа не стоит. Разумеется, толпа прореагировала на вопрос ..., ну, в общем, никак не прореагировала. Уже тогда у меня закрались смутные сомнения на тему того, что эти товарищи попали. Как оказалось потом, сомнения меня не подвели. Впрочем, тогда эта семейная пара из Австралии ещё этого не знала, поэтому моего перевода им хватило для того, чтобы несколько расслабиться.
Автобус в стиле "гроб на колёсах" довёз нас наконец до входа на территорию Ясной Поляны. Здесь мы с Алькой уже даже успели попрощаться с нашими австралийскими знакомыми, купили билеты и радостно пошли осматривать территорию усадьбы.
Большой пруд прямо около входа:
Самый известный вид во всей Ясной Поляне - так называемый "прешпект" - берёзовая аллея, которая начинается почти что от входа и идёт до самого дома Толстого. Невероятно красивое место, на мой взгляд. Заставка с этой аллеей стоит у меня на рабочем столе уже довольно давно:
Говорят, что аллея здесь появилась ещё до рождения самого Толстого, где-то в начале 19-го века. Писатель так её любил, что этот самый "прешпект" неоднократно фигурировал в его произведениях:
Чуть в стороне разбиты сады-огороды, растут цветы, есть грядки. Довольно симпатичный сарайчик:
Попасть внутрь дома Толстого можно только с экскурсией, которая идёт в определённое время с определённым количеством человек. В общем, оно и понятно: дом, конечно, хоть и не мизерный, но не столь огромный для того, чтобы по нему в хаотичным порядке одновременно ходили сотни человек. Когда мы с Алькой выяснили, что сразу в дом не попадём (ну просто потому что билеты у нас были на определённое время), то решили что сначала чуток погуляем по окрестностям, а потом как раз вернёмся ко времени забронированной экскурсии.
Вот как раз где-то в тот момент, когда мы уже собирались отчаливать в поисках могилы Толстого, к нам, радостно размахивая руками, приблизилась уже известная нам австралийская пара. На их лице было написано, что мы - их последняя надежда. Как выяснилось из непродолжительного разговора, товарищи забронировали через свой отель индивидуальную экскурсию на английском, за неслабые такие деньги в размере 3500 рублей (для сравнения: я заплатила за вход 150, с учётом экскурсии по дому Толстого). Их обещали встретить около входа в усадьбу и провести эту самую двухчасовую экскурсию.
Дальше, наверное, рассказывать не надо: у входа их не встретили, про бронь ничего вразумительного сказать не смогли, ну просто потому что тётенька на входе английским не владела, а поэтому всё, что она сделала, так это взяла с них ещё сколько-то там денег за входные билеты. И вообще, они уже успели потыкаться в самые разные двери разных домов, но никто с ними разговаривать не хочет и что делать они не знают.
Следующие сорок минут прошли под лозунгом "спросите у них, где наша экскурсия" - "скажите им, что я такой информацией не владею". В общем, было ясно, что товарищи австралийцы попали и что сами они тут концов не найдут. Поэтому в какой-то момент пришлось перестать переводить, а просто начать разбираться в ситуации самостоятельно. Пытаясь найти отговорку, работники усадьбы ознакомили меня со всеми списками заказавших экскурсии, рассказали про планы на ближайшие дни, посетовали на болезнь англоязычного экскурсовода и просто повздыхали на тему "так бывает". Через несколько вопросов с моей стороны выяснилось, что, в общем-то, одна из тётенек, вроде как, говорит по-английски (чего на русском-то щебетала, когда я переводила туда-сюда?), ещё через пару вопросов она согласилась с тем, что об усадьбе знает существенно больше меня, на вопрос: "Ну и?" - она тяжело вздохнула и призналась, что, в принципе, в состоянии провести какую-никакую экскурсию, но только деньги, разумеется, вперёд.
Австралийцы с некоторым изумлением посмотрели на тётеньку, которая вдруг что-то вякнула на английском. Их, наверное, тоже волновал вопрос, какого лешего она до этого упорно говорила с ними по-русски. Впрочем, конец этой истории мне всё равно неизвестен, потому что очень уж хотелось наконец-то пойти гулять. От здания администрации мы с Алькой уходили с чувством выполненного долга, и не знаю, как Алька, но я - с твёрдым убеждением, что в стране родной ещё очень долго не будет хорошо, потому что пока у нас все дела везде обстоят именно так.
С этим трагическими размышлениями мы пошли искать могилу Толстого:
Его могила - это обычный холмик, поросший травой. Желание Толстого было, чтобы его похоронили именно тут и именно так: в простом деревянном гробу, безо всяких обрядов и памятников. Считается, что это место волшебной "зелёной палочки", про которую Толстой когда-то в детстве услышал от своего брата, и которая, по легенде, хранится где-то здесь. Если найти эту зелёную палочку, то в мире всё вдруг станет хорошо: без войн, болезней и зла.
Зелёную палочку мы не нашли, что, в общем-то, неудивительно с учётом моей "везучести". Зато пошли гулять в далёкие поля-леса, которые окружают всю усадьбу и в которых очень часто гулял сам Толстой. Даже небольшой прогулки по тем местам было достаточно, чтобы на себе испытать, что там невероятно легко думается и появляется чувство свободы и ощущение, что всё под силу.
Стояла редкая для того периода хорошая погода, и тот день был объявлен днём полноценного отдыха, т.е. совершенно не думалось ни о каких делах, а значит, невероятно хотелось дурачиться:
К назначенному времени экскурсии вернулись снова к усадьбе. Ещё немного побродили вокруг и пофотографировали здания. Уцелели не все здания, что некогда стояли на этой территории. Там довольно длинная и запутанная история про то, как и к кому дома переходили, как их закладывали - выкупали и т.п. В общем, в итоге, имеем, что имеем: дом Волконского, деда Толстого, стоит:
А с домом, где родился Толстой, дела обстоят вот так:
Зато сохранились некоторые хозяйственные постройки, а по территории даже разгуливает живность:
В целом, экскурсия по дому понравилась. Люблю я слушать про жизнь известных мне великих людей. Многое даже хорошо запомнилось. Вот только фотографировать внутри строго запретили, а поэтому на память от посещения дома осталась только фотография супер-пупер тапочек, которые раздавали на входе:
Оставшееся до автобуса время посвятили поискам знаменитой скамейки Толстого. Точнее, того места, где она стояла, потому что сама скамейка, надо полагать, уже не один раз была восстановлена:
Ещё немного погуляли по полям, что в этой стороне усадьбы:
А по дороге назад ещё нашли и дерево любви: два сплетённых между собой дерева, около которых очень любят фотографироваться молодожёны:
Перед отправлением автобуса оставалось ещё немного времени, за которое мы даже умудрились что-то поесть в местной едальне около входа на территорию усадьбы. Кормят, к слову, неплохо, но не могу не высказать своё "фи": в общей сложности там было не то пять, не то шесть столиков. То, что нам удалось подсесть к кому-то из уже сидящих, - огромное чудо. На то количество людей, что приезжают в усадьбу, этих пары столиков явно недостаточно. Меж тем, других едален ни на территории усадьбы, ни на станции нет, в поезде продаются только чипсы с печеньем, а до Москвы ещё ехать и ехать!..
Но, в целом, всё равно крайне позитивные воспоминания. При заходящем солнце очень хорошо получилась сама станция:
А в ожидании поезда удалось ещё и немного повспоминать события произошедшего дня:
Мой внезапный путешественнический порыв с огромным энтузиазмом был поддержан небезысвестной вам Алькой. И где-то за несколько часов задумчивого распития чая и штудирования информации, найденной в глобальной сети, сложился план раннего утреннего подъёма (аж в три утра) с целью доехать из Владимира до Москвы, чтобы в Москве сесть на экспресс с незамысловатым названием "Ясная Поляна", идущий ясно куда. Экспресс, к слову, понравился; автобус Владимир-Москва - как обычно, не очень.
Где-то в начале 12-го наконец-то прибыли на станцию "Козлова засека":
Те, кто когда-либо ездил по этому маршруту поездом, знают, что от самой станции до Ясной Поляны добираться довольно долго. Поэтому музеем организован специальный автобус, который собирает всех прибывших на экспрессе и везёт к усадьбе, а потом точно так же отвозит всех спешащих на экспресс назад как раз ко времени отправления экспресса в Москву. Не бесплатно, разумеется. Но удобно, ничего не скажешь.
Система продумана ещё и так, что всех прибывших на поезде встречает некая тётенька - представитель музея-усадьбы, долго объясняет про эти самые автобусы, а потом в добровольно-принудительном порядке приглашает всех на платную экскурсию по станции "Козлова засека" (т.е. понятно, что пока она не закончит экскурсию по станции, автобус никуда не поедет, а те, кто не хотят слушать, могут просто постоять на улице и подождать). В общем, смысл ясен. На экскурсию мы, разумеется, пошли (ну раз уж приехали-то).
Весь местный "музей" - небольшая комнатка, где собрано всё, что так или иначе было связано с железной дорогой времён Толстого:
Выгрузка на станции и спич тётеньки запомнились главным образом следующим происшествием. Где-то во время того, как тётенька толкала длинную речь про автобус, где его искать, как оплачивать и про посещение музея на станции, в толпе раздался недоумённый вопрос на английском с просьбой объяснить, что вообще тут происходит. Разумеется, вопрос был адресован ко всем сразу, потому что по лицу тётеньки было понятно, что от неё ждать ответа не стоит. Разумеется, толпа прореагировала на вопрос ..., ну, в общем, никак не прореагировала. Уже тогда у меня закрались смутные сомнения на тему того, что эти товарищи попали. Как оказалось потом, сомнения меня не подвели. Впрочем, тогда эта семейная пара из Австралии ещё этого не знала, поэтому моего перевода им хватило для того, чтобы несколько расслабиться.
Автобус в стиле "гроб на колёсах" довёз нас наконец до входа на территорию Ясной Поляны. Здесь мы с Алькой уже даже успели попрощаться с нашими австралийскими знакомыми, купили билеты и радостно пошли осматривать территорию усадьбы.
Большой пруд прямо около входа:
Самый известный вид во всей Ясной Поляне - так называемый "прешпект" - берёзовая аллея, которая начинается почти что от входа и идёт до самого дома Толстого. Невероятно красивое место, на мой взгляд. Заставка с этой аллеей стоит у меня на рабочем столе уже довольно давно:
Говорят, что аллея здесь появилась ещё до рождения самого Толстого, где-то в начале 19-го века. Писатель так её любил, что этот самый "прешпект" неоднократно фигурировал в его произведениях:
Чуть в стороне разбиты сады-огороды, растут цветы, есть грядки. Довольно симпатичный сарайчик:
Попасть внутрь дома Толстого можно только с экскурсией, которая идёт в определённое время с определённым количеством человек. В общем, оно и понятно: дом, конечно, хоть и не мизерный, но не столь огромный для того, чтобы по нему в хаотичным порядке одновременно ходили сотни человек. Когда мы с Алькой выяснили, что сразу в дом не попадём (ну просто потому что билеты у нас были на определённое время), то решили что сначала чуток погуляем по окрестностям, а потом как раз вернёмся ко времени забронированной экскурсии.
Вот как раз где-то в тот момент, когда мы уже собирались отчаливать в поисках могилы Толстого, к нам, радостно размахивая руками, приблизилась уже известная нам австралийская пара. На их лице было написано, что мы - их последняя надежда. Как выяснилось из непродолжительного разговора, товарищи забронировали через свой отель индивидуальную экскурсию на английском, за неслабые такие деньги в размере 3500 рублей (для сравнения: я заплатила за вход 150, с учётом экскурсии по дому Толстого). Их обещали встретить около входа в усадьбу и провести эту самую двухчасовую экскурсию.
Дальше, наверное, рассказывать не надо: у входа их не встретили, про бронь ничего вразумительного сказать не смогли, ну просто потому что тётенька на входе английским не владела, а поэтому всё, что она сделала, так это взяла с них ещё сколько-то там денег за входные билеты. И вообще, они уже успели потыкаться в самые разные двери разных домов, но никто с ними разговаривать не хочет и что делать они не знают.
Следующие сорок минут прошли под лозунгом "спросите у них, где наша экскурсия" - "скажите им, что я такой информацией не владею". В общем, было ясно, что товарищи австралийцы попали и что сами они тут концов не найдут. Поэтому в какой-то момент пришлось перестать переводить, а просто начать разбираться в ситуации самостоятельно. Пытаясь найти отговорку, работники усадьбы ознакомили меня со всеми списками заказавших экскурсии, рассказали про планы на ближайшие дни, посетовали на болезнь англоязычного экскурсовода и просто повздыхали на тему "так бывает". Через несколько вопросов с моей стороны выяснилось, что, в общем-то, одна из тётенек, вроде как, говорит по-английски (чего на русском-то щебетала, когда я переводила туда-сюда?), ещё через пару вопросов она согласилась с тем, что об усадьбе знает существенно больше меня, на вопрос: "Ну и?" - она тяжело вздохнула и призналась, что, в принципе, в состоянии провести какую-никакую экскурсию, но только деньги, разумеется, вперёд.
Австралийцы с некоторым изумлением посмотрели на тётеньку, которая вдруг что-то вякнула на английском. Их, наверное, тоже волновал вопрос, какого лешего она до этого упорно говорила с ними по-русски. Впрочем, конец этой истории мне всё равно неизвестен, потому что очень уж хотелось наконец-то пойти гулять. От здания администрации мы с Алькой уходили с чувством выполненного долга, и не знаю, как Алька, но я - с твёрдым убеждением, что в стране родной ещё очень долго не будет хорошо, потому что пока у нас все дела везде обстоят именно так.
С этим трагическими размышлениями мы пошли искать могилу Толстого:
Его могила - это обычный холмик, поросший травой. Желание Толстого было, чтобы его похоронили именно тут и именно так: в простом деревянном гробу, безо всяких обрядов и памятников. Считается, что это место волшебной "зелёной палочки", про которую Толстой когда-то в детстве услышал от своего брата, и которая, по легенде, хранится где-то здесь. Если найти эту зелёную палочку, то в мире всё вдруг станет хорошо: без войн, болезней и зла.
Зелёную палочку мы не нашли, что, в общем-то, неудивительно с учётом моей "везучести". Зато пошли гулять в далёкие поля-леса, которые окружают всю усадьбу и в которых очень часто гулял сам Толстой. Даже небольшой прогулки по тем местам было достаточно, чтобы на себе испытать, что там невероятно легко думается и появляется чувство свободы и ощущение, что всё под силу.
Стояла редкая для того периода хорошая погода, и тот день был объявлен днём полноценного отдыха, т.е. совершенно не думалось ни о каких делах, а значит, невероятно хотелось дурачиться:
К назначенному времени экскурсии вернулись снова к усадьбе. Ещё немного побродили вокруг и пофотографировали здания. Уцелели не все здания, что некогда стояли на этой территории. Там довольно длинная и запутанная история про то, как и к кому дома переходили, как их закладывали - выкупали и т.п. В общем, в итоге, имеем, что имеем: дом Волконского, деда Толстого, стоит:
А с домом, где родился Толстой, дела обстоят вот так:
Зато сохранились некоторые хозяйственные постройки, а по территории даже разгуливает живность:
В целом, экскурсия по дому понравилась. Люблю я слушать про жизнь известных мне великих людей. Многое даже хорошо запомнилось. Вот только фотографировать внутри строго запретили, а поэтому на память от посещения дома осталась только фотография супер-пупер тапочек, которые раздавали на входе:
Оставшееся до автобуса время посвятили поискам знаменитой скамейки Толстого. Точнее, того места, где она стояла, потому что сама скамейка, надо полагать, уже не один раз была восстановлена:
Ещё немного погуляли по полям, что в этой стороне усадьбы:
А по дороге назад ещё нашли и дерево любви: два сплетённых между собой дерева, около которых очень любят фотографироваться молодожёны:
Перед отправлением автобуса оставалось ещё немного времени, за которое мы даже умудрились что-то поесть в местной едальне около входа на территорию усадьбы. Кормят, к слову, неплохо, но не могу не высказать своё "фи": в общей сложности там было не то пять, не то шесть столиков. То, что нам удалось подсесть к кому-то из уже сидящих, - огромное чудо. На то количество людей, что приезжают в усадьбу, этих пары столиков явно недостаточно. Меж тем, других едален ни на территории усадьбы, ни на станции нет, в поезде продаются только чипсы с печеньем, а до Москвы ещё ехать и ехать!..
Но, в целом, всё равно крайне позитивные воспоминания. При заходящем солнце очень хорошо получилась сама станция:
А в ожидании поезда удалось ещё и немного повспоминать события произошедшего дня:
Моя Любовь...
Как легко испортить мое прекрасное настроение...
Как редко оно бывает по утрам. Когда открываешь глаза,а за окном еще темно. Будильник молчит, смотришь на время - ведь совсем рано, но спать уже не хочется. И даже не хочется дальше нежиться в постели - просто лежишь еще несколько секунд на подушке, улыбаясь в темноту и, резво подскакивая, идешь включать сначала комп, потом свет, а потом уже и по своим делам )
И как трудно когда твое прекрасное настроение не находит отклик в близких людях. Разбивается о скучные скобки, о желание спать дальше, о глупую, совершенно противную ласковую фразу.
Жалко, когда попытавшийся начаться хорошо день не задается с самого утра.
Так пусто внутри.
Интересно, это у меня дурацкая тонкая душевная организация или у всех такие, вроде бессмысленные мелочи, стирают любовь?
Иногда мне кажется, что для любви в груди выделено одно невозможно маленькое, особенное место. Как потайной кармашек, в который мы прячем ее, нет, не от людей, прячем для себя, для создания... интимной атмосферы.
Там и ютится крохотный огонек любви, освещая темные, но теплые стены.
Конечно же, в этом кармашке есть дверь. А как иначе заносить новые пылающие угли, добавляя их в наш огонек? Или же менять огонек на новый...
А еще бывает обида. Она словно скрипучая незапертая дверь, из-за который задувают порывы ветра. Она не гасит огонек, если нет сквозняка(!), но заставляет его очень сильно волноваться, менять цвета своих язычков.
Злость. Словно капли воды, абсорбирующиеся на потолке. Срываясь, они падают прямо в сердце огонька, в самый его центр, гася его в этом месте, заставляя шипеть, фыркать, нежно окружать это место теплыми языками пламени, подсушивать и зажигать вновь. Но чем больше капель упадет с потолка, тем сложнее огоньку будет восстановить свое первоначальное состояние.
И... он ведь тоже устает.
И есть непонимание.... Когда оно случается впервые, кажется, что с огоньком ничего не происходит. Он не заволновался, не зашипел. Все хорошо, казалось бы? Ну да! Ведь такая мелочь - все можно объяснить!
А потом оно приходит еще. И еще. И... еще...
и ты начинаешь чувствовать боль. Что-то глухо стучит снаружи и не в дверь, а в стены. Иногда боль настолько сильна, что ты закрываешь глаза и мотаешь головой, успокаивая себя что нет-нет, все хорошо. А потом... стена трескается. Хрустнув побегут паутинки трещин по всей поверхности, а на месте разлома выпадет маленький, не удержавшийся кусочек. Совсем крохотный, оставляя лишь небольшую дырочку. Огонек мигнет удивленно, но продолжит ровно светить, лишь изредка пригибаясь под порывами ветра. Они слишком малы и незначительны, чтобы причинить ему вред.
Но если... обида? Приоткроется со скрипом дверь, хлопнет и свою острую мордочку в нее просунет Сквозняк. Сощурит черные глазки, мерзко хихикнет и сметет огонек к чертовой матери.
И огонек ничего не сможет сделать...
Останется лишь самый большой, слабо тлеющий уголек, выдержавший порыв все сметающего сквозняка, но...
С потолка на него упадет един стенная капля. Может быть, совсем крохотная. Которую огонек бы даже не заметил, будь он другим.
Упадет, впитываясь в уголек. И все погрузится во тьму.
...лишь из щели в стене будут падать тонкие, серые и безнадежные лучики света.
Как редко оно бывает по утрам. Когда открываешь глаза,а за окном еще темно. Будильник молчит, смотришь на время - ведь совсем рано, но спать уже не хочется. И даже не хочется дальше нежиться в постели - просто лежишь еще несколько секунд на подушке, улыбаясь в темноту и, резво подскакивая, идешь включать сначала комп, потом свет, а потом уже и по своим делам )
И как трудно когда твое прекрасное настроение не находит отклик в близких людях. Разбивается о скучные скобки, о желание спать дальше, о глупую, совершенно противную ласковую фразу.
Жалко, когда попытавшийся начаться хорошо день не задается с самого утра.
Так пусто внутри.
Интересно, это у меня дурацкая тонкая душевная организация или у всех такие, вроде бессмысленные мелочи, стирают любовь?
Иногда мне кажется, что для любви в груди выделено одно невозможно маленькое, особенное место. Как потайной кармашек, в который мы прячем ее, нет, не от людей, прячем для себя, для создания... интимной атмосферы.
Там и ютится крохотный огонек любви, освещая темные, но теплые стены.
Конечно же, в этом кармашке есть дверь. А как иначе заносить новые пылающие угли, добавляя их в наш огонек? Или же менять огонек на новый...
А еще бывает обида. Она словно скрипучая незапертая дверь, из-за который задувают порывы ветра. Она не гасит огонек, если нет сквозняка(!), но заставляет его очень сильно волноваться, менять цвета своих язычков.
Злость. Словно капли воды, абсорбирующиеся на потолке. Срываясь, они падают прямо в сердце огонька, в самый его центр, гася его в этом месте, заставляя шипеть, фыркать, нежно окружать это место теплыми языками пламени, подсушивать и зажигать вновь. Но чем больше капель упадет с потолка, тем сложнее огоньку будет восстановить свое первоначальное состояние.
И... он ведь тоже устает.
И есть непонимание.... Когда оно случается впервые, кажется, что с огоньком ничего не происходит. Он не заволновался, не зашипел. Все хорошо, казалось бы? Ну да! Ведь такая мелочь - все можно объяснить!
А потом оно приходит еще. И еще. И... еще...
и ты начинаешь чувствовать боль. Что-то глухо стучит снаружи и не в дверь, а в стены. Иногда боль настолько сильна, что ты закрываешь глаза и мотаешь головой, успокаивая себя что нет-нет, все хорошо. А потом... стена трескается. Хрустнув побегут паутинки трещин по всей поверхности, а на месте разлома выпадет маленький, не удержавшийся кусочек. Совсем крохотный, оставляя лишь небольшую дырочку. Огонек мигнет удивленно, но продолжит ровно светить, лишь изредка пригибаясь под порывами ветра. Они слишком малы и незначительны, чтобы причинить ему вред.
Но если... обида? Приоткроется со скрипом дверь, хлопнет и свою острую мордочку в нее просунет Сквозняк. Сощурит черные глазки, мерзко хихикнет и сметет огонек к чертовой матери.
И огонек ничего не сможет сделать...
Останется лишь самый большой, слабо тлеющий уголек, выдержавший порыв все сметающего сквозняка, но...
С потолка на него упадет един стенная капля. Может быть, совсем крохотная. Которую огонек бы даже не заметил, будь он другим.
Упадет, впитываясь в уголек. И все погрузится во тьму.
...лишь из щели в стене будут падать тонкие, серые и безнадежные лучики света.
вторник, 15 декабря 2009 г.
С.Г.Кара-Мурза. Оскотинились
В конце ХIХ века европейский мир погрузился в кризис. Менялась картина мира, иссякло христианское представление о человеке, господствовал социал-дарвинизм и пессимизм Ницше - "Бог умер!" А Достоевский сказал: "Красота спасет мир". По трезвому расчету, блаженная мысль. И в то же время много в ней верного.. В ней надежда на то, что в последний момент невидимые и слабые силы поддержат человека, не дадут ему упасть.
Сейчас красоте уже не справиться. Но вспомним и другие - невидимые - силы. Они были бы для нас опорой. Их начали загодя вытравлять из общественного пространства, сживать со света. А вспомнить о них надо, что-то ведь осталось. Есть такая вещь, которая раньше считалась обыденной - благородство. Теперь о нем говорить не принято. Благородство укрылось в виде совести, которая грызет человека ночью. Но о совести говорить не будем. Скажем о простой, внешней скорлупе благородства - элементарных нормах общественных отношений, о приличиях, без которых невозможен даже минимальный порядок.
Здесь с момента краха советской мировоззренческой системы, подкрепленной военным потенциалом СССР, наблюдается поразительно быстрая и глубокая деградация. Просто распад. Запад к этому давно тяготел, да "двухполюсная" структура мира не позволяла расслабиться. Ибо подлость называлась своим именем, а в крайних случаях порицалась и делом (хотя бы поставкой ракет ПВО).
Когда в 1989 г. Горбачев подписал капитуляцию, процесс резко ускорился. В "однополярном" мире роль судьи, жандарма и палача была возложена на США. В 1989 г. они пустили пробный шар - совершили военное нападение на Панаму и убили 7 тыс. мирных жителей. Предлог был нелепым - они, мол, хотели арестовать президента Панамы Норьегу по подозрению в торговле наркотиками. Администрации США ничего бы не стоило организовать суд, признать виновность Ноpьеги, а затем ловить его уже в соответствии с решением суда. Но им надо было продемонстрировать свой отказ от норм права и традиционной морали - подавить мир подлостью.
Я в тот момент был в Испании, и два видных человека в разных концах страны сказали мне буквально одну и ту же фразу: "Если Советский Союз падет, Запад оскотинится". Это были люди из крупной буржуазии, из правых консервативных кругов, но любящие Россию и СССР. Их волновала не политика и не социальные последствия краха СССР, они переживали за судьбу Запада как цивилизации, за судьбу либеральных идей. Вызревающая тяга Запада к скотству была для них трагедией.
Так и вышло, Запад покатился вниз, а из России его подталкивали Горбачев и Ельцин. "Буря в пустыне" еще вызвала в Европе шок. Когда победу праздновали в Нью-Йорке, репортажи европейских газет о вакханалии этого праздника были полны омерзения. Без комментариев публиковались и данные о потерях мирного населения в Ираке.
Комиссия медиков Гаpваpдского университета по поручению ООН изучала в сентябре 1991 г. последствия бомбаpдиpовок Ирака. В результате бомбаpдиpовок смертность детей в возрасте до пяти лет возросла на 380%, и более 100 тыс. детей должны были умереть сразу после работы комиссии из-за отсутствия детского питания. Из-за pазpушения инфpастpуктуpы в 1991 г. умерло 170 тыс. детей. Комиссия констатировала: "Ирак на долгие годы возвращен в доиндустpиальную эру, но с грузом всех проблем постиндустpиальной зависимости от обеспечения энергией и технологией".
А из России Горбачев заявил, что это "положительный опыт". Он назвал эти бомбардировки "наказанием, решение о котором было принято коллективно и законно". Какая подлость! Никогда ООН не давала pазpешения на наказание, она имеет право разрешить только отпор агрессии, что совершенно не одно и то же.
Через год после Ирака США вторглись "возвращать надежду" в Сомали. Там их действия снимались на пленку. В январе морские пехотинцы атаковали "группу партизан" в Могадишо. Диктор телевидения сказал с гордостью, что "огневое превосходство американских войск было подавляющим". На деле "партизаны" не произвели ни одного выстрела и подняли белую тряпку. И мы видим на экране, как рослые американцы ведут плененных противников - нескольких дистрофиков, половина на костылях. И диктор добавляет с тонкой иронией: "Похоже, что сомалийцам не понравилась атака американских войск, ибо голодающие дети стали кидать камни в грузовики, везущие им гуманитарную помощь". И показывают детей-скелетов, из последних сил кидающих камни в американские грузовики, которые везут им еду. Тогда еще возмущались низостью этих телевизионных репортажей.
У нас тогда еще сохранялись иные стандарты. Вот парный случай, преломленный в разных культурах. В 1983 г. южнокорейский самолет углубился на 500 км в воздушное пространство СССР и пересек его с севера на юг, активизировав всю систему ПВО. После многих предупреждений он был сбит. В СССР это вызвало тяжелое чувство - гибель пассажиров есть трагедия, и ее переживали. На Западе СССР за это был назван "империей зла".
В 1988 г. военный корабль США "Винсенс" в Персидском заливе среди бела дня сбил ракетой иранский самолет с 290 пассажирами на борту прямо над иранскими водами. Когда корабль "Винсенс" вернулся на базу в Калифорнии, огромная ликующая толпа встречала его со знаменами и воздушными шарами, духовой оркестр ВМФ играл на марши. Стоящие на рейде военные корабли салютовали героям артиллерийскими залпами. Н. Хомский тогда провел анализ американской прессы, чтобы понять, каким средствами удалось полностью устранить из массового сознания чувство сострадания к людям, погибшим без малейшего повода к агрессии. Он видел в этом признак глубочайшего кризиса культуры.
Потом были еще подобные пробы, но главным экспериментом стала агрессия против Югославии, на которую ООН не дала согласия. Было узаконено то, что назвали "двойная мораль", а проще - подлость. Хабермас, крупнейший представитель леволиберальной философской мысли Запада, пишет: "Применение военной силы определено желанием содействовать распространению неавторитарных форм государственности и правления: Так как во многих случаях права человека пришлось бы утверждать вопреки желанию национальных правительств, необходимо пересмотреть международно-правовой запрет на интервенцию". Вот тебе и неомарксист, философ гуманизма.
В 2000 г. я участвовал в семинаре Всемирного Совета Церквей (ВСЦ), в который входит и Русская Православная Церковь (католики в него не входят). Тема семинара: "Этика гуманитарной интервенции". США тогда добивались формального права на "гуманитарную интервенцию", то есть на военную интервенцию в страны, где, по их мнению, нарушаются "права человека". Они хотели получить одобрение Церкви - с помощью ВСЦ. На семинар созвали 26 деятелей церкви всех континентов, нескольких ученых, а также видных лиц из ООН.
Многое меня поразило в том, что я услышал от протестантских священников. Пропасть между их и моими представлениями о человеке и обществе оказалась глубже, чем я предполагал. Когда я говорил вещи, которые мне казались очевидными до того, что мы в России их вслух и не высказываем, они глядели на меня с изумлением и напряженно старались понять. Они просто не верили своим ушам. И когда я слушал их рассуждения, мне они поначалу казались черным юмором - не могут же люди так думать!
Церковный иерарх из Черной Африки выступил с резкой критикой США - за то огромное количество бомб и ракет, которые они сбросили на Сербию. По его словам, для Сербии хватило бы и половины, а другую половину бомб США могли бы сбросить на города и села африканцев - а потом за это предоставить им такую же экономическую помощь, как Югославии. Как глубоко было скрыто презрение этого человека к интервентам. Но никто не дрогнул, выслушали безучастно.
Управлял этим собранием энергичный пастор из США, в молодости морской пехотинец, ветеран Вьетнама. Чтобы убедить синклит в необходимости "гуманитарных интервенций", из Парижа привезли вульгарную даму албанской национальности. Она произнесла речь о зверстве сербов. Я спросил у председателя, когда дадут слово сербскому представителю. Он удивился: "А зачем?" Я объяснил, что такое приличия и чем Церковь отличается от отдела Госдепартамента США. Он засуетился, стал спрашивать у главного, когда прибудут сербы. Оказалось, их не пригласили. Очевидная подлость, и если бы не было пары человек из России, на нее никто не обратил бы внимания - а ведь это Всемирный Совет Церквей! За десять лет правила приличий изменились, но люди этого не заметили.
Элементарное внешнее благородство было отброшено. Инструментом международной политики стало демонстративное унижение целых народов. Вот в Югославии произошла гражданская война, к разжиганию которой Запад приложил много усилий. Такие войны - страшное дело, и исторически сложилась определенная этика их завершения, позволяющая восстановить совместную жизнь. Здесь же Запад сделал все, чтобы изничтожить всякую возможность примирения и "забвения". Он унизил все воевавшие стороны, заставив их выдать своих командиров гаагскому суду и его прокурору Карле дель Понте. Сербы Боснии теперь обязаны отыскать Караджича и Младича, которые организовали их сопротивление. Они это требование саботируют, но испытывают национальное унижение от того, что не в силах отвергнуть ультиматум. А в самой Сербии выдали Милошевича - и в каком состоянии теперь сознание народа! (к сегодняшнему дню Милошевич уже умер, Караджича сдали, он находится в Гаагской тюрьме. Группа сербских адвокатов, которая работает в Гааге по его защите, уже несколько месяцев делает это бесплатно, так как Правительство Сербии не желает оплатить им услуги - боится, видимо, разгневать Штаты и Брюссель - вдруг в ЕС не возьмут!-прим.я)(Карла дель Понте, уйдя на покой, написала книжку, где рассказывает о зверствах, только уже не сербов, как она вещала с прокурорской трибуны, а . албанцев. Много написала, даже про 300 сербов, искромсанных албанцами на органы. Причем, с приведением фактических документов и пр. «Премьер Косово заработал состояние на торговле органами похищенных сербов» - это одна из реплик госпожи дель Понте. Тот самый премьер - Хашим Тачи по прозвищу Змей.
В Гааге ни один албанец не был осужден за резню. Сколько бы не приводилось свидетельских показаний в пользу сербов, они не принимались и до сих пор не принимаются. Обвинение строится на домыслах, вранье и грязных подтасовках. Почему? Потому что содержат Гаагский трибунал США. И это воспринимается как должное. Штаты глумятся над миром, как им заблагорассудится. Невозможно понять, почему мир принимает это без сопротивления. Албанская мафия тем временем стала самой грязной и кровавой в Европе!
По признанию дель Понте, информацией об убийствах сербов и о торговле их органами она располагала уже в 1999 году. Это признание в сокрытии важнейшей информации о чудовищном преступлении? Многие в Сербии считают, что дель Понте мучает совесть. Однако сама Карла, которая никогда не скрывала своего негативного отношения к сербам, просто рассчитывает заработать на сенсации.
Каким цинизмом отличалась эта война: Гитлеру было далеко! Бомбардировки Сербии шутники из НАТО назвали: ... «Ангел милосердия»! Сброшенные бомбы известный американский политик Ричард Холбрук назвал «бомбами для мира». А пресс-атташе НАТО Джеми Ши уверял мировую общественность, что пилоты бомбят своих жертв с «гуманными намерениями». Вдохновляясь заявлениями министра иностранных дел Клауса Кинкеля: «Сербию надо поставить на колени», главнокомандующий НАТО Уэсли Кларк ежедневно повторял, что «превратит Сербию в сожженную землю». Что и привел в исполнение. )
За последние десять лет и европейская элита стала "играть на понижение". Как будто что-то сломалось в культуре. Европейские СМИ "американизировались". Они в полном составе участвовали в "сатанизации" сербов, кампании определенно подлой, что самим журналистам было совершенно очевидно.
Изменилось и отношение к войне США во Вьетнаме, которая долгие годы была пробным камнем, на котором проверялись нравственные установки политиков и газет. Эта война трактовалась гуманитарной интеллигенцией как однозначно аморальная. Ее и представляли как символ кризиса культуры. Психолог Э. Фpомм писал: "Во время войны во Вьетнаме было достаточно пpимеpов того, как многие американские солдаты утрачивали ощущение, что вьетнамцы принадлежат к человеческому pоду. Из обихода было даже выведено слово "убивать" и говорилось "вычищать" (wasting)". С середины 90-х годов телевидение Западной Европы стало крутить голливудские фильмы, обеляющие и прославляющие эту войну. Иные философы даже заявили, что сейчас не подписали бы письма с протестом против войны во Вьетнаме. Почему? Разве они что-то новое узнали? Нет, изменились их критерии благородства.
Но главное, что такую же пошлость и дешевую подлость восприняла и официальная российская культура. Наше телевидение стало говорить на том же языке, с теми же ужимками, что на Западе, который "оскотинился". Стиль, конечно, свой, а тип тот же. Дикторы телевидения заговорили с ёрничеством и улыбочками, программы наполнились невежеством и дешевой мистикой. По отношению к "чужим" для США фигурам (Кастро, Чавес, Лукашенко) - ирония и плохо скрытое хамство лакея. А в отношении отодвинутой от "праздника жизни" половины населения России наша официальная культура ведет себя как в отношении низшей расы. Ее просто не замечают, как досадное явление природы,. Социальная драма миллионов людей не вызывает минимального уважения. Гастарбайтеры! Бомжи!
Наш "средний класс" переборол старые нормы чести и достоинства. Они его уже не держат. Личная совесть без социально контролируемых норм не столь уж действенна. Да, человек в душе раскаивается, а общество сползает в грязь. А ведь без того, чтобы восстановить обязательный минимальный уровень благородства, ни о каком сплочении для выхода из кризиса и речи быть не может. Не морализаторство нужно, а общий язык, на котором мерзость происходящего вокруг нас называется ясными для всех понятиями.
Тонкие это материи на фоне социальных драм и нависающих над нами угроз? Наверное, тонкие. Но их утрата, похоже, нам очень дорого обойдется. С.Г.Кара-Мурза (2007), сокр.
Сейчас красоте уже не справиться. Но вспомним и другие - невидимые - силы. Они были бы для нас опорой. Их начали загодя вытравлять из общественного пространства, сживать со света. А вспомнить о них надо, что-то ведь осталось. Есть такая вещь, которая раньше считалась обыденной - благородство. Теперь о нем говорить не принято. Благородство укрылось в виде совести, которая грызет человека ночью. Но о совести говорить не будем. Скажем о простой, внешней скорлупе благородства - элементарных нормах общественных отношений, о приличиях, без которых невозможен даже минимальный порядок.
Здесь с момента краха советской мировоззренческой системы, подкрепленной военным потенциалом СССР, наблюдается поразительно быстрая и глубокая деградация. Просто распад. Запад к этому давно тяготел, да "двухполюсная" структура мира не позволяла расслабиться. Ибо подлость называлась своим именем, а в крайних случаях порицалась и делом (хотя бы поставкой ракет ПВО).
Когда в 1989 г. Горбачев подписал капитуляцию, процесс резко ускорился. В "однополярном" мире роль судьи, жандарма и палача была возложена на США. В 1989 г. они пустили пробный шар - совершили военное нападение на Панаму и убили 7 тыс. мирных жителей. Предлог был нелепым - они, мол, хотели арестовать президента Панамы Норьегу по подозрению в торговле наркотиками. Администрации США ничего бы не стоило организовать суд, признать виновность Ноpьеги, а затем ловить его уже в соответствии с решением суда. Но им надо было продемонстрировать свой отказ от норм права и традиционной морали - подавить мир подлостью.
Я в тот момент был в Испании, и два видных человека в разных концах страны сказали мне буквально одну и ту же фразу: "Если Советский Союз падет, Запад оскотинится". Это были люди из крупной буржуазии, из правых консервативных кругов, но любящие Россию и СССР. Их волновала не политика и не социальные последствия краха СССР, они переживали за судьбу Запада как цивилизации, за судьбу либеральных идей. Вызревающая тяга Запада к скотству была для них трагедией.
Так и вышло, Запад покатился вниз, а из России его подталкивали Горбачев и Ельцин. "Буря в пустыне" еще вызвала в Европе шок. Когда победу праздновали в Нью-Йорке, репортажи европейских газет о вакханалии этого праздника были полны омерзения. Без комментариев публиковались и данные о потерях мирного населения в Ираке.
Комиссия медиков Гаpваpдского университета по поручению ООН изучала в сентябре 1991 г. последствия бомбаpдиpовок Ирака. В результате бомбаpдиpовок смертность детей в возрасте до пяти лет возросла на 380%, и более 100 тыс. детей должны были умереть сразу после работы комиссии из-за отсутствия детского питания. Из-за pазpушения инфpастpуктуpы в 1991 г. умерло 170 тыс. детей. Комиссия констатировала: "Ирак на долгие годы возвращен в доиндустpиальную эру, но с грузом всех проблем постиндустpиальной зависимости от обеспечения энергией и технологией".
А из России Горбачев заявил, что это "положительный опыт". Он назвал эти бомбардировки "наказанием, решение о котором было принято коллективно и законно". Какая подлость! Никогда ООН не давала pазpешения на наказание, она имеет право разрешить только отпор агрессии, что совершенно не одно и то же.
Через год после Ирака США вторглись "возвращать надежду" в Сомали. Там их действия снимались на пленку. В январе морские пехотинцы атаковали "группу партизан" в Могадишо. Диктор телевидения сказал с гордостью, что "огневое превосходство американских войск было подавляющим". На деле "партизаны" не произвели ни одного выстрела и подняли белую тряпку. И мы видим на экране, как рослые американцы ведут плененных противников - нескольких дистрофиков, половина на костылях. И диктор добавляет с тонкой иронией: "Похоже, что сомалийцам не понравилась атака американских войск, ибо голодающие дети стали кидать камни в грузовики, везущие им гуманитарную помощь". И показывают детей-скелетов, из последних сил кидающих камни в американские грузовики, которые везут им еду. Тогда еще возмущались низостью этих телевизионных репортажей.
У нас тогда еще сохранялись иные стандарты. Вот парный случай, преломленный в разных культурах. В 1983 г. южнокорейский самолет углубился на 500 км в воздушное пространство СССР и пересек его с севера на юг, активизировав всю систему ПВО. После многих предупреждений он был сбит. В СССР это вызвало тяжелое чувство - гибель пассажиров есть трагедия, и ее переживали. На Западе СССР за это был назван "империей зла".
В 1988 г. военный корабль США "Винсенс" в Персидском заливе среди бела дня сбил ракетой иранский самолет с 290 пассажирами на борту прямо над иранскими водами. Когда корабль "Винсенс" вернулся на базу в Калифорнии, огромная ликующая толпа встречала его со знаменами и воздушными шарами, духовой оркестр ВМФ играл на марши. Стоящие на рейде военные корабли салютовали героям артиллерийскими залпами. Н. Хомский тогда провел анализ американской прессы, чтобы понять, каким средствами удалось полностью устранить из массового сознания чувство сострадания к людям, погибшим без малейшего повода к агрессии. Он видел в этом признак глубочайшего кризиса культуры.
Потом были еще подобные пробы, но главным экспериментом стала агрессия против Югославии, на которую ООН не дала согласия. Было узаконено то, что назвали "двойная мораль", а проще - подлость. Хабермас, крупнейший представитель леволиберальной философской мысли Запада, пишет: "Применение военной силы определено желанием содействовать распространению неавторитарных форм государственности и правления: Так как во многих случаях права человека пришлось бы утверждать вопреки желанию национальных правительств, необходимо пересмотреть международно-правовой запрет на интервенцию". Вот тебе и неомарксист, философ гуманизма.
В 2000 г. я участвовал в семинаре Всемирного Совета Церквей (ВСЦ), в который входит и Русская Православная Церковь (католики в него не входят). Тема семинара: "Этика гуманитарной интервенции". США тогда добивались формального права на "гуманитарную интервенцию", то есть на военную интервенцию в страны, где, по их мнению, нарушаются "права человека". Они хотели получить одобрение Церкви - с помощью ВСЦ. На семинар созвали 26 деятелей церкви всех континентов, нескольких ученых, а также видных лиц из ООН.
Многое меня поразило в том, что я услышал от протестантских священников. Пропасть между их и моими представлениями о человеке и обществе оказалась глубже, чем я предполагал. Когда я говорил вещи, которые мне казались очевидными до того, что мы в России их вслух и не высказываем, они глядели на меня с изумлением и напряженно старались понять. Они просто не верили своим ушам. И когда я слушал их рассуждения, мне они поначалу казались черным юмором - не могут же люди так думать!
Церковный иерарх из Черной Африки выступил с резкой критикой США - за то огромное количество бомб и ракет, которые они сбросили на Сербию. По его словам, для Сербии хватило бы и половины, а другую половину бомб США могли бы сбросить на города и села африканцев - а потом за это предоставить им такую же экономическую помощь, как Югославии. Как глубоко было скрыто презрение этого человека к интервентам. Но никто не дрогнул, выслушали безучастно.
Управлял этим собранием энергичный пастор из США, в молодости морской пехотинец, ветеран Вьетнама. Чтобы убедить синклит в необходимости "гуманитарных интервенций", из Парижа привезли вульгарную даму албанской национальности. Она произнесла речь о зверстве сербов. Я спросил у председателя, когда дадут слово сербскому представителю. Он удивился: "А зачем?" Я объяснил, что такое приличия и чем Церковь отличается от отдела Госдепартамента США. Он засуетился, стал спрашивать у главного, когда прибудут сербы. Оказалось, их не пригласили. Очевидная подлость, и если бы не было пары человек из России, на нее никто не обратил бы внимания - а ведь это Всемирный Совет Церквей! За десять лет правила приличий изменились, но люди этого не заметили.
Элементарное внешнее благородство было отброшено. Инструментом международной политики стало демонстративное унижение целых народов. Вот в Югославии произошла гражданская война, к разжиганию которой Запад приложил много усилий. Такие войны - страшное дело, и исторически сложилась определенная этика их завершения, позволяющая восстановить совместную жизнь. Здесь же Запад сделал все, чтобы изничтожить всякую возможность примирения и "забвения". Он унизил все воевавшие стороны, заставив их выдать своих командиров гаагскому суду и его прокурору Карле дель Понте. Сербы Боснии теперь обязаны отыскать Караджича и Младича, которые организовали их сопротивление. Они это требование саботируют, но испытывают национальное унижение от того, что не в силах отвергнуть ультиматум. А в самой Сербии выдали Милошевича - и в каком состоянии теперь сознание народа! (к сегодняшнему дню Милошевич уже умер, Караджича сдали, он находится в Гаагской тюрьме. Группа сербских адвокатов, которая работает в Гааге по его защите, уже несколько месяцев делает это бесплатно, так как Правительство Сербии не желает оплатить им услуги - боится, видимо, разгневать Штаты и Брюссель - вдруг в ЕС не возьмут!-прим.я)(Карла дель Понте, уйдя на покой, написала книжку, где рассказывает о зверствах, только уже не сербов, как она вещала с прокурорской трибуны, а . албанцев. Много написала, даже про 300 сербов, искромсанных албанцами на органы. Причем, с приведением фактических документов и пр. «Премьер Косово заработал состояние на торговле органами похищенных сербов» - это одна из реплик госпожи дель Понте. Тот самый премьер - Хашим Тачи по прозвищу Змей.
В Гааге ни один албанец не был осужден за резню. Сколько бы не приводилось свидетельских показаний в пользу сербов, они не принимались и до сих пор не принимаются. Обвинение строится на домыслах, вранье и грязных подтасовках. Почему? Потому что содержат Гаагский трибунал США. И это воспринимается как должное. Штаты глумятся над миром, как им заблагорассудится. Невозможно понять, почему мир принимает это без сопротивления. Албанская мафия тем временем стала самой грязной и кровавой в Европе!
По признанию дель Понте, информацией об убийствах сербов и о торговле их органами она располагала уже в 1999 году. Это признание в сокрытии важнейшей информации о чудовищном преступлении? Многие в Сербии считают, что дель Понте мучает совесть. Однако сама Карла, которая никогда не скрывала своего негативного отношения к сербам, просто рассчитывает заработать на сенсации.
Каким цинизмом отличалась эта война: Гитлеру было далеко! Бомбардировки Сербии шутники из НАТО назвали: ... «Ангел милосердия»! Сброшенные бомбы известный американский политик Ричард Холбрук назвал «бомбами для мира». А пресс-атташе НАТО Джеми Ши уверял мировую общественность, что пилоты бомбят своих жертв с «гуманными намерениями». Вдохновляясь заявлениями министра иностранных дел Клауса Кинкеля: «Сербию надо поставить на колени», главнокомандующий НАТО Уэсли Кларк ежедневно повторял, что «превратит Сербию в сожженную землю». Что и привел в исполнение. )
За последние десять лет и европейская элита стала "играть на понижение". Как будто что-то сломалось в культуре. Европейские СМИ "американизировались". Они в полном составе участвовали в "сатанизации" сербов, кампании определенно подлой, что самим журналистам было совершенно очевидно.
Изменилось и отношение к войне США во Вьетнаме, которая долгие годы была пробным камнем, на котором проверялись нравственные установки политиков и газет. Эта война трактовалась гуманитарной интеллигенцией как однозначно аморальная. Ее и представляли как символ кризиса культуры. Психолог Э. Фpомм писал: "Во время войны во Вьетнаме было достаточно пpимеpов того, как многие американские солдаты утрачивали ощущение, что вьетнамцы принадлежат к человеческому pоду. Из обихода было даже выведено слово "убивать" и говорилось "вычищать" (wasting)". С середины 90-х годов телевидение Западной Европы стало крутить голливудские фильмы, обеляющие и прославляющие эту войну. Иные философы даже заявили, что сейчас не подписали бы письма с протестом против войны во Вьетнаме. Почему? Разве они что-то новое узнали? Нет, изменились их критерии благородства.
Но главное, что такую же пошлость и дешевую подлость восприняла и официальная российская культура. Наше телевидение стало говорить на том же языке, с теми же ужимками, что на Западе, который "оскотинился". Стиль, конечно, свой, а тип тот же. Дикторы телевидения заговорили с ёрничеством и улыбочками, программы наполнились невежеством и дешевой мистикой. По отношению к "чужим" для США фигурам (Кастро, Чавес, Лукашенко) - ирония и плохо скрытое хамство лакея. А в отношении отодвинутой от "праздника жизни" половины населения России наша официальная культура ведет себя как в отношении низшей расы. Ее просто не замечают, как досадное явление природы,. Социальная драма миллионов людей не вызывает минимального уважения. Гастарбайтеры! Бомжи!
Наш "средний класс" переборол старые нормы чести и достоинства. Они его уже не держат. Личная совесть без социально контролируемых норм не столь уж действенна. Да, человек в душе раскаивается, а общество сползает в грязь. А ведь без того, чтобы восстановить обязательный минимальный уровень благородства, ни о каком сплочении для выхода из кризиса и речи быть не может. Не морализаторство нужно, а общий язык, на котором мерзость происходящего вокруг нас называется ясными для всех понятиями.
Тонкие это материи на фоне социальных драм и нависающих над нами угроз? Наверное, тонкие. Но их утрата, похоже, нам очень дорого обойдется. С.Г.Кара-Мурза (2007), сокр.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)